Броневик сбавил ход. Тхак встал с места и заглянул в кабину. Чхве все еще находился в башне, и его ноги оказались прямо перед глазами Йокогавы. Одна брючина задралась, и он мог видеть притороченные к голени ножны с боевым ножом. Рукоять была оплетена металлической проволокой, а сами ножны были не кожаными, а металлическими. Йокогава размышлял: может быть, мэр действительно желал, чтобы он передал корейцам информацию о готовящейся против них операции SAT, но в любом случае он не мог поступить таким образом. Это означало бы только одно — допрос. Мысль о том, что ему придется иметь дело с таким, как Чхве, вызывала не иллюзорный страх. Кроме того, Йокогаве претило сотрудничать с теми, кто нагло и беззаконно захватил его родной город и лишил многих людей свободы. Но, с другой стороны, у тех, кто сталкивается с людьми, способными на самое жестокое насилие, возникает соблазн подыграть им. Постоянное ощущение опасности слишком изнурительно для нервной системы, и было очень легко, приняв желаемое за действительное, сказать самому себе, что, может быть, эти парни не такие уж и плохие.
Полицейские из префектуры выглядели совершенно потерянными. У них был приказ, и им нечего было противопоставить людям из Корпуса; фактически весь город стал заложником, и оставалось только беспрекословно выполнять приказы захватчиков. Полицейские делали свое дело, полностью отрешившись от ситуации. Думать о происходящем было очень страшно, и они превратились в безжизненных кукол. Йокогава, стараясь не потерять связи с действительностью, заставлял себя смотреть на Чхве и Тхака, как на террористов. И как ни хотел того мэр, он не собирался играть на стороне тех, кто покусился на его свободу.
Бронетранспортер замедлил ход и наконец остановился. Чхве открыл дверь и сделал знак японцам выходить первыми. Когда Йокогава поднялся со своего места, машина дернулась, и он едва не упал. Тхак схватил его за руку и помог устоять на ногах.
— Старею, что тут скажешь! — отозвался Йокогава, спрыгивая на землю.
Они находились в нескольких сотнях метров от боковой улицы, что шла от проспекта Тайсё в сторону Тендзина. Йокогава был до крайности изумлен, увидев на улице толпившихся людей. Экспедиционный корпус никого не уведомлял о проведении задержаний — откуда все эти люди могли узнать? Почти все собравшиеся были молодыми; некоторые приехали сюда на велосипедах. Кто-то разговаривал по мобильнику, кто-то фотографировал происходящее.
В башне бронетранспортера раздался треск, и прожектор осветил вход в частный дом, приютившийся между двумя высокими зданиями. Оператор и репортер из «Эн-эйч-кей» уже были на месте. Репортер был знаком Йокогаве, и тот спросил его, почему собралась такая толпа. Репортер предположил, что кто-то из прохожих, увидев полицейские броневики, последовал за ними, попутно предупредив своих знакомых по телефону.
Уже совсем рассвело. Сотрудник полиции префектуры подошел к воротам дома и стал вызывать Маэзоно по домофону. Ворота были действительно хороши — такие часто можно видеть в телесериалах. Слева от них виднелась небольшая дверь. Над воротами поворачивалась видеокамера, вероятно управляемая кем-то из дома. По другую сторону раздавался собачий лай. Судя по мощному рыку, пес был немаленький.
Рядом с полицейским столпилось около десяти его коллег. Корейцы разделились по двое. Первая пара заняла позицию прямо перед воротами, еще две пары встали по бокам. Корейцы взяли оружие на изготовку, причем один в каждой паре опустился на колено, а другой стоял во весь рост. Тхак Чоль Хван находился в центральной паре напротив ворот, остальные прикрывали группу со стороны улицы. Чхве занял позицию справа.
Зеваки стояли поодаль на расстоянии метров тридцать — сорок, спокойно наблюдая за происходящим. Толпа потихоньку росла. Никто не приказывал разойтись — полиция была слишком занята, а корейцы просто не обращали на собравшихся никакого внимания.
Йокогава, стоя рядом с оператором из «Эн-эйч-кей», фотографировал, предварительно выключив вспышку. Тхак оставался безучастен — видимо, фотографировать не возбранялось, если только не снимать лица крупным планом. Репортер испытывал странное ощущение, будто все происходящее отделено от него невидимой пленкой. Чувство реальности почти исчезло. Поначалу он приписал этот эффект полицейскому прожектору, который освещал ворота, отчего создавалась иллюзия солнечного дня. Если не считать собачьего лая, обстановка была достаточно спокойная. Полицейский у ворот беспрестанно повторял: «Маэзоно Ёсио, откройте дверь!» Толпа оставалась безмолвной. Даже репортер «Эн-эйч-кей», который только что шепотом уведомил телезрителей о том, что находится сейчас у дома Маэзоно Ёсио, не проронил больше ни слова. Впечатление было такое, будто все играли в каком-то фильме и сейчас воспроизведение поставили на паузу.
