Это было больно. Хотя нет, слово «больно» для этого не очень подходило: это было все равно, что назвать китовую акулу «рыбкой». Кей не был уверен, что в его лексиконе, вообще, имелись слова, способные передать то, что он чувствовал. Возможно, конечно, рождение всегда несло с собой подобные муки, будь оно первым или вторым – не важно. Но суть в том, что если ребенок еще слишком мал, чтоб хоть что-то помнить о начале своего пути, то взрослый человек, к сожалению, подобным похвастаться не мог – вероятно, Кей никогда не сможет забыть того, что ему пришлось пережить при возвращении « домой». Мужчина чувствовал себя так, будто его заставили натянуть на себя водолазный костюм, который не просто оказался на два размера меньше, но еще и был выстлан иголками изнутри; иголками, которые тут же вонзились в его тело, в каждую его клеточку.
Кристиан бы закричал, если бы смог: толстая трубка, что торчала у него из горла, не позволяла ему это сделать. Задыхаясь, мужчина распахнул глаза и снова чуть не взвыл: свет вокруг был слепяще ярким, глаза мужчины начало жечь так сильно, что окружающие предметы вдруг начали окрашиваться в красные цвета, а затем и вовсе сливаться, превращаясь в огромные черные кляксы. Он слеп. С каждой секундной зрение Кристиана становилось все хуже; с каждой секундой воздуха в его легких становилось все меньше: эта проклятая трубка не давала ему вдохнуть… Он умирал. Он умирал в еще больших муках, чем, вероятно, где-то там умирал его брат. Черт! Видимо, Малик ошибся, когда говорил, что Кей облажается в самый последний момент: он уже облажался в самый первый. Он так долго планировал возрождение ордена, так сильно увлекся идеей всеобщего преобразования, что совершенно забыл о собственном. Судя по агонии, которую сейчас испытывал мужчина, его родное тело, может, и было «обитаемо» пять лет назад, но сейчас это был самый, что ни на есть, саркофаг, «железная дева», в которую Кристиан, по глупости своей, залез сам, добровольно. Вот только…
Клон. У него был клон.
Эта мысль стала для мужчины светом в конце туннеля. Буквально. Абстрагировавшись от ощущений, Кей попытался сконцентрироваться на самом важном – на выживании. Если жизнь в одной голове с Маликом его чему и научила, так это способности игнорировать чувственное восприятие вещей, в пользу рационального. Он терял слишком много времени на то, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам, вместо того, чтобы подстроить их под себя. В конце концов, Кристиан предполагал подобное развитие событий, а потому настоял на том, чтобы его капсула была сделана по принципу «безопасного гроба»; чтобы он мог в любой момент подать сигнал и синхронизировать оба своих тела самостоятельно. Ему нужно было лишь нажать кнопку на пульте под его правой рукой… Сконцентрироваться и нажать кнопку. Нажать. чертову. кнопку…
И снова Кристиан почувствовал себя так, словно ему кто-то очень сильно врезал под дых. Он инстинктивно сделал вдох… и ощутил, как кислород наполнил его легкие, неся с собой невероятное облегчение, силу, жизнь. Словно толстенные стены, что сковывали его грудь, вдруг лопнули, исчезли. Кристиан сделал еще один робкий вдох, словно боясь, что избавление – это иллюзия, и что через мгновенье он снова вернется в свое собственное покалеченное, абсолютно нежизнеспособное тело, но ничего не произошло. Тогда он сделал второй, более смелый вдох, но и после этого все осталось по-прежнему.
Арчер открыл глаза. И почувствовал, как его сердце ушло в пятки: теперь света не было, вообще. Однако испугаться, как следует, он не успел: буквально через несколько секунд после того, как мужчина открыл глаза, металлические створки, защищавшие его капсулу, исчезли, оставив стены абсолютно прозрачными.
Кей сощурился, готовясь к очередной вспышке боли, но свет больше не был слепящим. Наоборот, он был тусклым и мигающим, отчего у мужчины сложилось впечатление, что его зрительный аппарат оказался в таком плачевном состоянии, что даже смена тел не спасла его от полной дисфункции. Кристиан зажмурился и вновь резко открыл глаза, но все стало только хуже: мало того, что из-за мерцающего света было трудно разобрать окружающие предметы, так они еще и начали плавать, в буквальном смысле этого слова. Они просто расплывались и искривлялись перед затуманенным взором хранителя, словно он оказался в комнате, облицованной кривыми зеркалами. Кей чувствовал себя так, как будто он находился внутри машины, дворники которой перестали работать: сквозь лобовое стекло едва ли можно было видеть дальше собственного носа. И только когда мужчина решительно поднес к лицу руки, чтобы хоть как-то протереть «стекло», он понял, в чем было дело: он ведь действительно был в воде. Он был в аквариуме, в теле клона, которое прохлаждалось в этой стеклянной тюрьме почти шесть лет. На секунду мужчина завис, поглощенный противоречивыми эмоциями.
У него получилось. Он сделал это – он выжил.
