Норов был высок, статен, как и все измайловцы — жгучий брюнет. И этот волевой взгляд настоящего, повидавшего жизнь мужчины… Лиза почувствовала в гвардейце что-то такое, чего не было во всех тех мужчинах, с которыми она имела связь. Мудрость, сопряженную с храбростью. Ведь говорил он мудро и рассчитал даже поведение всего общества, что собралось в доме на Васильевском острове. Но все равно действовал почти что безрассудно.
И пыталась Елизавета думать головой, а не сердцем — или другими частями своего прекрасного тела. Но всё едино — всплывает образ сильного мужчины, готового бросить вызов всем и каждому, знающего, чего именно он хочет. И этот образ будоражит женское сердце, заставляя чуть чаще дышать, вздымая грудь, которая всегда словно крючок цепляла жертву. Сегодня же большой и жирный окунь, с колючками на спинке, сорвался. Но ловля не закончилась…
Именно такой мужчина может привести её к трону. Но Елизавете Петровне было до конца непонятно: а хочет ли этот мужчина того, чтобы она возвысилась?
Если я чуть больше часа назад думал, что трактир был набит людьми, то сейчас я начинал видеть в людях самую известную в будущем рыбу — селёдок. Причём с каждой минутой за большими столами появлялся тот, кого уже можно было списать из свежих рыбок в сюрстрёмминг. Это такая вонючая тухлая селёдка, которую кто-то ещё ест. Правда, для других это блюдо — скорее, злая шутка, так как воняет невообразимо.
Вот такие сюрстрёмминги, напившись хмельного, начинали буянить. Однако на посту дежурили братья, сыновья трактирщика, — амбалы, на которых все оглядывались, если вдруг что-то сказано не так или сделано не то.
Впрочем, не все оглядывались.
— Эй, пригожая! А принеси самого лучшего вина самым лучшим офицерам России! — кричали офицеры, уже опрокинув в лихом порыве ширму, за которой находился их столик.
Они пришли еще до того, как я чуть меньше часа назад отсюда исчез по знаку Фрола. И, как видно, успели изрядно подпортить свою карму хмельным. Причем, как я заметил, пили венгерское вино. А неплохо, видимо, платят этим служивым, раз позволяют себе напиваться недешевыми напитками. Я лично на свое жалование пока такого себе позволить не могу.
— Ваше высокоблагородие, дозволено ли мне будет дать вам совет не обращать внимания эту крикливую компанию? — будто бы прочитав мои мысли, спрашивал Кашин.
— Это преображенцы? — спросил я. — И когда ты стал кого-то бояться?
— Так опосля хлопот не оберемся. Но я завсегда горазд и подраться, — поспешил реабилитироваться Кашин
Впрочем, может, не всегда сходу, но я уже стал распознавать особенности мундиров. Ну а то, что у преображенцев были красные чулки, которые они и теперь постарались продемонстрировать, знали не только в гвардии, но и далеко за её пределами.
— Я сына крестил! Сама дочь Великого Петра отпрыска моего держала и крест повязывала на шею! Неси лучшего вина, да без оплаты! Елизавету Петровну пить будем! — немного очухавшийся сюрстрёмминг орал в этот самый момент на весь трактир.
Впрочем, если бы он даже шёпотом говорил, его могли бы услышать. Все шумные компании мигом замолчали, не желая даже и косо посмотреть на гуляющих гвардейцев.
— Нынче же! Как будет угодно господам! — по-своему расценив обстановку, хозяин трактира моментально отправил Марту в винный погреб.
И всё-таки мне нужно было с Францем вести себя более жёстко. Мне он ещё пытался что-то сказать против, а сейчас лебезит так, что аж противно смотреть. Да, понятно, что гвардейцы — белая кость. Связываться с ними никто не хочет, даже достойные армейские офицеры. И всё же…
— А если побью кого из гвардейцев, что мне будет? — вскинув бровь, поинтересовался я, будто бы чисто теоретически, у сержанта.
Вопрос был, скорее, в никуда. Понятно, что ничего хорошего не будет, если я устрою драку. В голове сразу же возникли мыслеобразы из кинофильмов про мушкетеров. Там гвардейцы кардинала дрались с королевскими мушкетерами. Что-то похожее может случиться и сейчас.
Кстати, если, когда советский фильм вышел впервые, я сопереживал, как и большинство граждан, за мушкетеров, то со временем стал понимать: это же гвардейцы старались поддерживать порядок и приструнить бузотёров в манжетах. За них и нужно было болеть. Я же за систему, за государство, а не за пьяных дворян, назвавшихся мушкетерами и действующих против собственного же короля.
— Прошу простить меня, ваше высокоблагородие, но как же — желаете размяться? — с усмешкой спросил Кашин.
Я рассмеялся. Не смог сдержаться. Уже моими выражениями и словами Кашин разговаривает. Того и гляди, я тут осовременю язык, чаянно или нечаянно. А что? Как там? Чуваки, чувихи, а правнучка мне рассказывала ещё про кринж… Правда, не вспомню, что это именно такое.
— А что не славите дочь Петра? — не унимался один из офицеров.
И тут мы с ним встретились взглядами. Все присутствующие в заведении отводили взгляды и потому пьяному гвардейцу были не интересны. А тут мой взгляд. Прямой, даже с некоторой насмешкой, как я сам чувствовал.
