Так что конфликтов между нами не возникало, и разговор был плавный и дружеский. Вот интересно, на каком бы моменте, если бы на моём месте был тот же Татищев, Василий Никитич не оробел бы проявить свою агрессию при явном численном превосходстве степных мусульман.
Татищев… Нужно что-то с ним решать. Вернее, что именно, мне уже понятно. Вопрос стоял только в том, как добраться до этого негодяя.
Было бы неплохо создать подконтрольную организацию, по типу ассасинов. Причем неплохо даже не столько для России, тут как раз я шалил бы умеренно. А вот в Европе… Можно же такое натворить! Вот как бы история пошла без Фридриха Великого? Уверен, что круто изменилась бы и самой Пруссии могло бы и не быть. Уж больно это человек знаковый.
Я вышел из юрты Алкалина и сразу же подозвал к себе Кондратия Лапу.
— Мне нужно, чтобы ты наказал одного очень нехорошего человека. Откажешься ли? — спросил я.
Вопрос был с некоторым подвохом. Наши договорённости не подразумевали отказа Кондратия от выполнения даже самых скверных моих заданий. Я об этом обязательно напомнил бы, если только Лапа решил бы проявить своеволие.
— Василий Никитич Татищев? — Кондратий Лапа в очередной раз подтвердил свою догадливость и ум.
— Ты всё понял правильно, — сказал я.
— Будет ли людям, которых я поведу на твои земли, дополнительный прибыток? — спросил Кондратий, заменяя понятие платы за услуги желанием ещё лучше подготовиться к переходу к Миасу.
— Возможно, — сухо ответил я.
Александр Матвеевич Норов пока не пришёл в себя. При нём было найдено только сорок три рубля серебром. Но где-то же должны быть украденные у меня деньги, награда императрицы? Надеюсь, что мой братец не тянул некоторое время за собой тяжелые мешки деньгами, чтобы в какой-то момент их просто бросить в степи? Ну не настолько же он глуп. Предполагаю, что где-то есть схрон, где и будут дожидаться серебряные кругляши, чтобы кто-то — рассчитываю, что всё же я — прибрал их к своим рукам.
Вот только мне ещё нужно решить, стоит ли отдавать две тысячи Кириллову, или же оставить всё как есть и заполучить в своё распоряжение значительную сумму денег.
— Всё ли ты, Кондратий, понял, как и что нужно сказать тем башкирцам, на земли которых ты поедешь? — попросил я, уходя от разговора о моей мести Татищеву.
Так или иначе, но перед отправкой к Миассу Кондратию необходимо пойти ещё в Тобольск, чтобы забрать часть своей общины, прежде всего, женщин. Вот я и рассчитывал на то, что там же, в Тобольске, Лапа и накажет Василия Никитича Татищева.
В браке нас было трое, а я не люблю толпы
Принцесса Диана
Сарское Село (Царское)
24 октября 1734 года
Женщина с волосами золотого отлива, с курносым носиком и с выдающимися женскими формами нежилась в постели. Казалось бы, что жизнь идёт своим чередом, что молодость никуда не делась, желание находиться рядом с мужчиной не покидает Елизавету Петровну, но… И мужчина не совсем тот, с которым хотелось бы быть. И постель была не столь жаркой, как прошлым летом. И вообще что-то не так…
Елизавета Петровна посмотрела на спящего рядом Алексея Григорьевича Разумовского и тяжело вздохнула. Она хотела бы видеть рядом с собой не Лёшку Розума, а Александрашку… Хотя Александра Лукича Норова назвать таким уничижительным именем у Елизаветы Петровны просто язык не повернулся бы.
И это показательно. Она впервые, после разлуки с Шубиным, чувствовала присутствие сильного мужчины. Жаль, что это чувство никогда не возникало в отношении Алексея Разумовского.
Летом… Тогда постель цесаревны жаркой была не от того, что в Царском Селе иногда, между привычными дождями, палило солнце. А от того, сколь огненным и страстным был гвардейский капитан, нынче уже секунд-майор Норов.
— Уф! — последовал очередной тяжёлый вздох Елизаветы Петровны.
Цесаревна приподнялась, поправила подушку и подложила ее под спину, облокачиваясь на спинку кровати. Уже сегодня она собиралась идти к своему духовнику и каяться в новом грехе. Не удержалась… А как же можно удержаться, если Алексея Григорьевича Разумовского цесаревна не отправила куда подальше. Он постоянно перед глазами, напоминает о былой страсти, угольки которой, видимо, не еще теплятся.
И вот — произошло… К слову, уже в третий раз. Уж больно цесаревна была податлива на плотские утехи. И была бы возможность, так она бы и побежала туда, где сейчас служит Норов, чтобы быть вместе с ним, чтобы он её любил так, как это делал, пребывая в Петербурге. Но, нельзя.
— Душа моя, звезда моя, любовь! — проснувшись от тяжёлых и громких вздохов Елизаветы Петровны, Алексей Григорьевич поспешил вновь в атаку, одаривая поцелуями цесаревну.
— Будет тебе, Лёшка! — строго сказала цесаревна, с немалой силой отталкивая от себя Разумовского. — Будет тебе!
Алексей Григорьевич хотел сказать что-то грубое, ведь похмелье его ещё не отпускало, и как только он открыл глаза, последствия вчерашнего перепоя моментально ударили и в голову, и по всему остальному телу. Насилу сдержался, поняв, что грубость сейчас ему уже прощена не будет, как раньше это случалось.
