Кириллов задумался, а потом рассмеялся:
— Вы правы, Александр Лукич, пусть будет так! Уж больно вы лихо в чинах поднимаетесь. А тут ещё и война скоро. Того и гляди, с вашей-то лихостью и объятиями Фортуны, можете и до генерала выслужиться. Так что верю вашему слову, что не забудете меня, если выйдет таким образом, что станете вперёд меня шагать по Табели о рангах.
— Служить бы рад, прислуживаться тошно! — вырвалась у меня фраза из бессмертного произведения «Горе от ума».
Больно мне не понравилось выражение «выслужиться до генерала». Не дослужиться, а выслужиться… Я служу России! Я не выслуживаюсь перед чиновниками и вельможами! Хотя должен признаться, что порой приходится хитрить и хотя не быть, но казаться услужливым.
Так уж на Руси повелось, да и не только в России, но и практически повсеместно, что принципиальность в верхах не любят. Принципиального офицера, того, кто предпочитает всегда говорить правду и не терпит льстивости, угодливости — задвигают. И встретить такого можно только лишь среди чиновников или офицеров среднего звена. Пусть и бывают яркие исключения.
Мне же кровь из носу нужно прорваться в элиты. Иначе все те записи, чертежи, проекты, которые ещё несколько дней назад я самоотверженно, рискуя своей жизнью, спасал, — все они так и останутся записями на бумаге, никогда не реализованными проектами.
В чём же тогда смысл?
Когда над степью сгустились сумерки, поднялся ветер, и холодный дождь вперемешку с замёрзшими льдинками бил в лицо, превозмогая непогоду, я спешно направлялся к тому месту, где ждал меня старшина Алкалин.
Иван Кириллович Кириллов всё же дал денег. Но какой-либо особой радости от этого факта я не ощутил. Крайне неприятно заниматься подлогом документов, ощущать себя казнокрадом. Но и нового решения, кроме как одолжить под залог услуги денег у Кириллова, после кражи моих средств, я не видел.
Дюжина всадников во главе со мной на рысях преодолевала более двадцати вёрст, и делала это, сгорбившись и пряча головы. Не от стыда, не от неуверенности в себе, а в попытках сгладить удары стихии.
Сержант Иван Кашин ехал от меня по правую руку, а по левую был Кондратий Лапа. Я был уверен, что, если бы не преграда между этими двумя людьми, если бы не я, то они непременно вцепились бы в глотки друг другу. А так, я ехал и почти на физическом уровне чувствовал искры ненависти, которые дарили они один другому.
Очень надеюсь, что когда-нибудь эти два важных для моих дел человека смогут стать соратниками. Ведь если Кондратию удастся то, что я задумал с золотодобычей, то моё финансовое положение позволит заложить кирпичики в фундаменте будущего промышленного переворота в Российской империи. Ну а Кашин уже доказал, что он МОЙ человек. Мелкими, или не только, делами, он стал тем, на кого я часто опираюсь, кого я собираюсь подтягивать к себе и из кого делать офицера и дворянина.
— Ваше высокоблагородие! Вижу человека справа! Ползет! — в тот момент, когда порыв ветра сыпанул в меня новой порцией льдинок, от которых, подумалось мне, и ссадины могут остаться, прокричал каптенармус Шабарин [!].
Нехотя, прикрываясь от ледяного дождя правой рукой, я посмотрел направо.
Знаю, что в природе существует такое явление, как мираж. Думал в прошлой жизни, что подобное возможно только в пустыне. Но в моём состоянии человека, ещё до конца не отошедшего от последствий отравления угарным газом, то, что я увидел, или кого я увидел, можно было бы списать на галлюцинацию. Но ведь не только я вижу его!
— Сержант Кашин, возьмите каптенармуса Шабарина и приведите этого человека! Не бить его! — приказал я.
Кстати, кого там бить, если он битый? Александр Матвеевич Норов собственной персоной полз побитой собакой по мёрзлой земле. Изрядно побитой, до полусмерти. Он будто бы и не замечал того, что рядом с ним находится целый отряд всадников.
Наверняка мой братец сейчас уже в полубессознательном состоянии, движется, используя последний резерв своего организма, потому что дал себе установку уйти. Заложил программу — и работала она, когда уже ничего не мог бы сделать сам человек.
Через пару минут я смотрел на своего двоюродного брата Александра Матвеевича Норова, держа при этом наготове плеть. Но руки не поднимал. Достаточно было этого человека оставить и дальше ползти по мёрзлой земле, если бы всё же овладела мной жажда мести. Он был в крови, он казался ходячим трупом… Ползучим трупом.
Я посмотрел в сторону Кондратия Лапы. Потом опять в сторону братца. В голове сразу появилась замечательная идея. И почему я до этого не додумался раньше?
— Кондратий, выходи, поставь на ноги в своей общине этого болезного! И будет тебе тот рудознатец, что поможет отыскать… сам знаешь что, — сказал я, а подумавши, добавил: — Следить будешь за ним. Ежели что, так и накажешь!
Я сжал замерзшую руку в кулак, и Лапа кивнул.
Вот так я решил дать второй и последний шанс своему кузену. Либо он перевоспитается и поможет найти золотые жилы, либо… Впрочем, Лапа умел воздействовать на людей, на это я и надеялся.
