И всё равно ревность и критика от Разумовского были для Елизаветы неприемлемыми.
— Ещё раз ты, Алёшка, что-то скажешь на господина Норова… в сей же час в Малороссию отправишься коров пасти! Уразумел ли ты меня? — уже одетая, расчёсанная, даже с наложенной мушкой по французской моде, Елизавета Петровна являла собой царственность.
И вот тут Алексей Григорьевич вспомнил, что он почти что холоп. Нет, из казацких будет. Но уж точно не из богатых и зажиточных казаков. В ином случае Алёшка Розум никогда бы не стал певчим. Богатому человеку ни к чему иметь такую профессию. И возвращаться в Малороссию несолоно хлебавши — это позор для Розума. Ведь там, на Черниговщине, все уже прекрасно знают, что Алёшка живет при дворе самой русской императрицы. Ну, и что он дочь Петра Великого… того… мнёт, аки девку податливую.
— Убью! Как есть убью скота! — сквозь зубы цедил злые слова Алексей Григорьевич Разумовский.
Елизавета Петровна ушла по собственным делам, при этом даже не удосужилась сказать, где её можно будет при необходимости найти. Разумовский остался один в кровати и чувствовал себя… вот как та тряпка, которой протерли пол.
И в своих бедах он не мог винить Елизавету Петровну. Он знал, как им было хорошо до появления Норова, что даже шла речь о венчании, пусть и тайном, но от этого, может быть, ещё более сокровенном. И пусть у дочери Петра были и другие мужчины одновременно с Разумовским, но именно к нему она приходила каждый раз, утверждая, что любит, что так… сравнила и поняла, что Лёшка лучше.
А теперь, видимо, снова сравнила — и поняла другое…
Алексей Григорьевич только с явно высокопоставленными вельможами Российской империи был скромным и угодливым. Ну и, конечно, в отношении Елизаветы Петровны. А так Разумовский не был малым робкого десятка. Более того, малоросский казак стал привлекать к себе поближе и других казаков-земляков. Теперь в поместьях Елизаветы Петровны работает порядка двадцати пяти казаков из малой родины Разумовского.
Алексей Григорьевич предполагал эту силу использовать либо для охраны Елизаветы Петровны, либо же для того, чтобы Елизавету поставить на трон. Понятно, что с одними казаками подобного не сделать. Но как дополнительная сила и как люди из толпы, которые могут организованно обнажить сабли, более двух сотен казаков — самое то. А если этих казаков теперь взять — да использовать против Норова? Конечно же, не напрямую, но тайно, хитро…
Алексей Григорьевич Разумовский с задумчивым видом одевался, с не менее задумчивым видом покидал покой Елизаветы Петровны. Он уже раскладывал в мыслях план, как извести Норова. Однако не получил бы прозвище «Розум» Алексей Григорьевич, если не думал бы наперёд и о последствиях.
Так что не просто нужно извести Норова, но сделать это так, чтобы подозрения какой бы то ни было персоны потом не коснулись Разумовского.
* * *
Тобольск
1 ноября 1734 года
Кондратий Лапа не был еще никогда так счастлив. Он обрел семью. Да, не по-божески взял сперва он Лукерью, снасильничал почитай. Она же отказывала ранее ему.
Но после насилия все срослось. И девка поняла, что нынче порченная никому не нужна. И Кондратий был таким нежным и внимательным, что быстро подкупил Лукерью своей заботой. Она-то думала, что муж завсегда бить будет, да требовать всякие непотребства. А тут… Нежность и внимательность.
— Люба моя! — стараясь сдерживаться, но утопая в собственных слезах, воскликнул Кондратий Лапа.
— Любый мой! — отозвалась молодая женщина, разворачиваясь через правое плечо в сторону, где к ней широкими шагами спешно приближался венчанный муж.
Да, в этой старообрядческой общине не было своего попа, так что венчаными Кондратий и Лукерья были номинально. Но не могли же молодые люди признавать, что они живут во грехе, и что уже явно проступающий животик, в котором растёт наследник Кондратия — это плод грехопадения.
— Как ты тут? Я прибыл за тобой. Не позднее четвёртого дня седмицы мы отправимся туда, где и жить будем. Хорошо будем жить, своей общиной, своим укладом, сытно будем жить. На том я стою, на том и клятву дам! — говорил Кондратий, целуя раскрасневшуюся Лукерью и поглаживая её проступающий живот.
— Так я же верю тебе, Кондратушка. Мне же с тобой любо, хоть и в степи замерзать, лишь бы только рядом быть, — Лукерья, нерешительно осматриваясь по сторонам, но теперь уже охотно отвечала на поцелуи мужчины.
Лапа застал свою жену во дворе большого дома в Тобольске, который был снят для части общины. Снят за большие деньги, иначе общину могли и вовсе сжечь, конечно же, до того, как за них оплату за аренду дома внесут.
Возможно, так бы и произошло, если бы договаривался об аренде не Кондратий Лапа, а кто-нибудь другой. Но бывший бандит, а ныне голова немаленькой общины не только выглядел внушительно, но мог посмотреть такими глазами, которые напрочь убивали желание у любого мошенника пробовать обмануть Лапу либо его людей.
В этих глазах отражались тогда дела его.
— Я гостинцев привёз. Собери что-нибудь на стол, да старших всех зови на совет! — уже строгим тоном сказал Лапа, завязывая портки.
