А хотелось подскочить к Юльке, схватить её, закружить, а потом целовать, целовать. И вот так вот сразу увезти на свою огромную кровать, которая была удобная для сна, но явно не хватало соседки под боком.
— Я не намерена, сударь, заводить с вами излишние ссоры. Не для того я здесь. И не потому преодолела столь нелегкий вояж, — так же, как и я секунду назад, явно сдерживаясь, говорила Юлиана.
Вот как так получается, что умом я-то всё понимаю. Мы оба, скорее всего, ощущаем одну и ту же неловкость, так как расставались явно не друзьями и не преданными любовниками. Но вот что мешает быть искренне? Почему люди чаще всего играют в эти игры недосказанности?
Сейчас бы взять да признаться друг другу. По крайней мере в том, что мы оба не против встречи и рады увидеться. Так нет же! Постоянное ожидание, страх, что твои эмоции не поддержат, что ты скажешь зазря слово «люблю». Уверен, что этот страх немало судеб покалечил.
Вот сейчас мы рискуем после такой внешне холодной встречи дойти до момента, когда и ссориться начнём. Ну а если я всё это понимаю? Так, может, стоит пересилить эмоции молодого организма остатками мудрости столетнего мужика? Или, напротив, поддаться организму, и «сделать по тише» разум?
Резко, решительно я подошёл к Юле. Не обращая внимания на её, с одной стороны, испуганный взгляд, с другой — наполненный надеждой, жадно впился губами в чуть приоткрытый ротик моей супруги.
Секунда, другая. Молния по голове меня не шандарахнула, ладонь жены мою щёку на прочность не проверила. А через секунд пять руки Юлианы взвились на моей шее. Но не для того, чтобы придушить: она обняла меня и стала жарко откликаться на поцелуй. Настолько жарко, что пришло время и мне слегка смутиться. Это было неловко, не умело, но с желанием и страстью.
Наверняка подобные сцены невозможно было бы себе представить в Петербурге под взорами чужих глаз. Но сейчас вся наша дворня смотрит на господ, и даже не знаю, что думают. А нам все равно. Пусть думают, что их барин с барыней — эталон семейных отношений.
Может, та девица с выдающимися молочными железами сейчас молчит, думает, что барыня не чета ей — такой пышной и мягкой. Или управляющий уже в своей голове меняет планы на сегодняшний день, полагая, что и сегодня я вряд ли поеду осматривать поместье. А вон тот мужик, который вывел двух лошадей на прогулку, быстрее закончит со своими обязанностями, и побежит к жене, да заделает для меня еще одного крепостного.
А между тем мои руки рвутся получить свободу от разума. Уже приходится концентрироваться, чтобы не начать задирать платье жены.
Насилу, борясь с собственными желаниями, я отлепился от сладких губ Юлианы. Такого поцелуя у нас с ней не было, не думал, что когда-нибудь могут быть. То, что было интимного между мной и Юлей, кроме того, чтобы назвать это «детовоспроизводственный процесс», не получалось.
И то, что не вышло зачать ребёнка, лишний раз доказывает, что Господь даёт дитя тогда, когда оба будущих родителя этого желают. Пусть в один момент, пусть не осознают этого, и даже впоследствии будут не рады беременности. Ну это потом. А в момент близости можно даже не подозревать, что именно к этому и лежит твоя душа. Ну и не только душа.
Юлиана стояла, покрасневшая, стыдилась, будто мы только что совершили страшнейший грех. Я же самодовольно улыбался. Приятно ощущать, что ты не принуждаешь к близости женщину, которую хочешь, что ты лишь подталкиваешь её признаться в своих желаниях.
— Пойдём? — сказал я, протягивая руку Юлиане.
— Я очень виновата перед тобой, — дрожащими губами, чуть ли не плача, сказала Юля.
— Ты изменила мне? — спросил я, невольно поддавшись назад.
— Нет, нет! — поспешила заверить меня жена в своей честности.
— Тогда иное — после. Пошли. Я соскучился, — решительно сказал я.
Не дожидаясь, когда молодая женщина вложит свою ладошку в мою лапищу, сам взял её за руку и направился в дом. Сперва медленно, желая понять, по собственной ли воле сейчас идёт Юля, или же я вновь её принуждаю. Но она покорно семенила следом.
Уже скоро мы поднялись в мою… Надеюсь, что в нашу спальню. Юлиана уже не смотрела в пол, молчала, разглядывала меня.
— Что? Нынче могу быть приписан к отряду уродцев при государыне? — спросил я, проводя по шраму на левой щеке рукой.
Юля молчала, не сводила свой взгляд с моего уродства. А шрам сейчас действительно выглядел очень нелицеприятно. Вокруг была краснота, щека припухшая. Особого дискомфорта мне это не доставляло, если только не считать того, что шрам сильно чесался. Но вид, скорее всего, у меня был не самый товарный.
Пауза затягивалась. Невольно я даже одёрнул руку Юлианы.
— Н-н-нет, нет! — сказала жена и стала в отрицании махать руками. — Ты не стал уродцем. Я молчала, потому как переживала, что ты мог погибнуть, что так близко летели от тебя пули. Нет, не я буду той, которая скажет о твоём уродстве. По мне, так и вовсе… сие знак мужества и доблести.
— А твой русский язык стал намного лучше, — сказал я, начиная любоваться своей женой.
