А тут оказывается, что в данном решении государыни есть ещё один пласт: не дать нам с Анной Леопольдовной натворить откровенных глупостей. Вполне же нормальным в нравственной системе координат государыни должно быть то, чтобы с одной стороны потакать своей племяннице, разрешать ей грешить со мной, ну а с другой — этого же и не допускать.
Недооценили всё-таки историки Анну Иоанновну. Больше обращали внимание на все те игрища и развлечения, что устраивала нынешняя императрица. А дела её несколько померкли. Она не глупа. Груба, некрасива, но не дура.
А я уверен, что теперь-то, когда Крым становится русским, Анну вполне могут назвать Великой. Да и не в малой степени этому способствую я.
Сейчас всё готовится к тому, чтобы начать мощную, в рамках нынешнего времени конечно, индустриализацию страны, чтобы усилить просвещение. И как жаль, что у России нет хотя бы молодого, юного, но прямого наследника. Бывший в утробе матери малыш, или малышка, — это настолько несерьезно, что умрет государыня в ближайшее время, обязательно будут волнения. И я должен буду поддержать наследие Анны Иоанновны. Посмотрим…
Обед прошёл в необычайно дружеской атмосфере. Вот есть общества, в том числе даже и родственников, где нужно сдерживать себя, оставаться жеманным. Тут же — нет.
Лишь только в одном была определённая недосказанность. Я пока не хотел, чтобы Юлиана знала о золоте. Даже не потому, что не доверял жене. Она не глупая женщина и прекрасно поняла бы, что с золотыми приисками Миасса я словно играл со смертью. Закон Российской империи суров, но, как говорили древние римляне: «Закон суров, но он закон».
Вроде как наши отношения существенно наладились, чтобы посвящать Юлю в некоторые свои дела, но пусть меньше нервничает.
Так что, помимо вопросов золотодобычи, мы смеялись, немного погоревали. Братец был настолько красноречив и прекрасным рассказчиком, что заслушивалась и Юля, не отрываясь, слушал и я.
А в голове рождалась мысль, что не совсем до конца я этого человека направил на путь истинный. Если просто всё то, что он сейчас рассказывал, взять и положить на бумагу, даже теми же словами, что прозвучали, то выйдет такой необычайно красочный роман, что как бы в России не родился первый великий писатель. Ну это если разделять поэзию и прозу. А так-то я себя считаю первым великим поэтом. При всём уважении к Симеону Полоцкому и к господину Тредиаковскому. Им до Пушкина, Лермонтова, Тютчева и других поэтов ещё очень и очень далеко.
Но как бы ни было интересно, а мы общались без умолку явно больше пяти часов, все были уставшими. Но мне с братом необходимо было поговорить наедине. Так что, когда Юлиана насилу сдержалась, чтобы не зевать, я сыграл заботливого супруга. Направил жену спать. Собственно, особых актёрских талантов в этом деле мне прикладывать не пришлось.
— Удивлю тебя, брат, но сразу спрошу не о золоте, — когда нехотя, но всё же ушла отдыхать Юля, начал я разговор. — Какие за тобой тянутся трудности и долги?
Только что бывший весёлым и радостным Александр Матвеевич поник головой.
— Я слушаю тебя! — требовал я разговора. — Со мной связывались бандиты и требовали за тебя. Сейчас такая сумма не существенная, но тогда была большой. Сколь должен нынче?
— Тысячу сто двадцать рублей должен, — поспешил сказать мне брат.
Я с недоумением посмотрел на него. Да у него что ли золотишка нет? Да и более того, учитывая, что мой кузен поневоле стал посланником хивинского хана, восточный правитель никогда бы не отправил своего представителя, даже если он и неверный, без средств. Это же какой урон чести! Слова хана нищим ртом не произносят.
— И у тебя что, золота нет? — смекнулся я.
— Если жизнь начинать, как ты говоришь, брат, с чистого листа, то не стоит её начинать со лжи. Находил я богатые золотые жилы, о которых не слыхивал никогда и ни от кого, столь много там золота. Собирал я по верхам самородки. Но это же всё твоё! А я и без того изрядно потратился, — признался Александр Матвеевич.
Такое признание даже несколько выбило меня из душевного равновесия. Даже испугало. Понятно, что нужно быть человеком, родственников не обманывать, но как-то подобное уже перебор. Относительно кузена и его поступков в прошлом.
— Ну, если ты так говоришь, то я же жалование тебе не положил?
— Ты жизнь мне даровал, — отвечал кузен. — Я должен отплатить. Нынче я могу стать человеком. И тем паче, что без твоей помощи, я не вызволю свою любимую.
Мой мозг тут же начал работать в том направлении, как же может отплатить мне Александр Матвеевич. Нет, деньги как раз пускай себе забирает. Из-за меня они с братом Сергеем лишились изрядной доли земли. Так что золото может стать компенсацией за потерянное. И этот подарок в золоте для успокоения моей совести прежде всего.
А вот отплатить за спасение жизни…
— Правильно ли я понял, что ты стал служить Василию Никитичу Татищеву? — задумчиво спросил я. — Тогда, как обокрал меня и когда убил человека Татищева?
Явно стесняясь этого эпизода из своего прошлого, Александр кивнул.
