«Экий порох! – подумал Матвей. – С чего бы ему так нос задирать? Хочешь честь спасать, так спасай. С моей родовой честью пока, слава богу, все в порядке. Ваньке-братцу шею бы только свернуть, и заживем с миром».
Можно было и не думать больше о разговоре с поручиком Люберовым, если бы не тетушка, а особливо Клеопатра. Варвара Петровна вцепилась в Матвея и стала трясти: как же он посмел об отцовском завещании ей не рассказать? А Клеопатра пела другую песню: ах, как благороден господин Люберов, как он учтив, вежлив, красив!
– Матвей, его послала нам судьба. Ты должен непременно привести его в наш дом. Он сам обещал зайти, но он застенчив. Гордые люди всегда застенчивы.
– Ты веришь, что он вернет нам деньги? – напрямик спросил Матвей.
– Не в этом дело! Порыв его благороден. Он говорил, что напишет на высочайшее имя. Сейчас он не может это сделать ввиду опасности его положения.
«Да враки все это!» – хотелось крикнуть Матвею, хорошо, что не крикнул. Клеопатра бы обиделась, а главное, это было бы несправедливо. У Люберова, конечно, козырек набок, но обманщиком его не назовешь. Родовая честь, скажите пожалуйста! Да кто об этих вещах сейчас помнит? Великий Петр все семьи переплавил в своем тигле. Тот родовит и знатен, у кого денег в мошне больше. А этот Люберов аж зубами от благородной заботы скрипит. Но не трус, сразу видно.
Еще день прошел, но строптивый поручик все не выходил у Матвея из головы. А потом вдруг он решился, попросил у тетушки карету, мол, поеду, потолкую еще раз с вашим драгоценным Люберовым. Варвара Петровна дала карету без слов, Клеопатра, блестя глазами и нервно шмыгая носом, проводила брата до дверей и вручила огромную корзину со снедью и выпивкой: чтоб вам приятнее беседовалось!
Мотались они с кучером долго, но требуемый флигелек нашли. Весна совершенно преобразила окружающий ландшафт. То, что было нолем, превратилось в болото. На сухих прогалинах пышно цвели одуванчики. Парк за раскрашенными воротами покрылся первой листвой на березах, куда ни кинь взгляд – всюду медуницы, майские цветки.
По счастью, Родион оказался дома. Флигелек был прибран. Приняли Матвея в большой светлой горнице в пять окон: три на длинной стене и два по торцу. Мебель простая, столярная, но стол дубовый, знатной работы, и стулья обиты кожей вполне приличной.
– Я пришел к вам с предложением, – сказал Матвей, садясь. – Я согласен сделать все для спасения вашей чести, то есть участвовать во всех ваших сомнительных поисках, если вы поможете мне разобраться в моих собственных, крайне запутанных обстоятельствах.
– Не надо так натягивать вожжи на поворотах! – насмешливо отозвался Родион. – Вы как удельный князь времен Мономаха: это мое и вон за тем лесочком – тоже мое, а дальше завоюю – тоже будет мое. Мало вам, что я уже работаю на вас, так вы хотите повесить на меня еще одно дело.
– Слушайте, поручик, не надо обобщать. Я не хочу ссориться. Скажу честно, я пришел к вам за помощью. Все дело в том, что вы мне нравитесь. Ну не смотрите на меня так… Если быть точным, вы внушаете мне доверие.
– Я должен вас поблагодарить? – фыркнул Родион.
– Не обязательно.
В этот момент открылась дверь и появился Флор с огромным подносом. В центре на блюде лежал золотистый жареный гусь, обочь гуся возвышалась батарея бутылок.
– Флор, что это? – крикнул раздраженно Родион. – Я не приказывал.
– Флор, теперь неси пироги, там еще соленые грузди и поросенок с гречневой кашей, – с беспечной улыбкой приказал Матвей.
– Флор, откуда все это?
– Они приказали, – слуга кивнул на Матвея. – Сказали: голубчик, устрой-ка нам пир!
Родион поднялся со стула.
– Князь, это преступает все правила приличия!
Матвей тоже вскочил на ноги.
– Люберов, умерьте свой пыл!
– Убирайтесь к чертовой матери из моего дома! Кто вам позволил нести сюда всю эту снедь?
– Jes sapins – les boutons! Все это моя сестра и тетка послали. Клеопатра уверена, что о вас некому заботиться, что вам тяжело живется. Вы всецело завладели ее воображением.
– А что такое: ле сапен – ле бутон? – несколько смутившись, спросил Родион.
– Я уже говорил: елки-палки, непригодное для Франции выражение. – Матвей, необычайно чуткий к смене настроения, тут же сел и крикнул Флору с самой естественной интонацией: – А бокалы? Не из горла же пить? Садитесь, – добавил он, обращаясь к Родиону.
Тот только кулаки сжал – ну и нахал, однако повиновался, сел, придвинул к себе тарелку с огромной порцией гуся.
– Слушай, тебя зовут Родион? Давай на «ты», а? Так вот, меня хотят убить, и по зрелом размышлении мне абсолютно не у кого просить помощи. Вернее, я не хочу. Могу, но не хочу.
– А у меня, значит, хотите? Ладно, рассказывайте, какие у вас там… обстоятельства.
