Спроси ее строго, что в Родионе Люберове такого особенного, сразу не объяснит, только шепнет: любимый. Кабы знать, за что полюбил, оно бы и легче было. Нельзя сказать, чтоб Родион отличался какой-то особенной красотой, хотя какая девушка не охоча до красоты? Но Клеопатру более волновали не внешние достоинства Люберова, а душа его. Он был спокоен внешне, но она угадывала в нем энергию, глубоко спрятанную страсть. Нет, не так надо перечислять его достоинства, говорила себе Клеопатра, надобно проще… Родион обладал особым, очень привлекательным в глазах девушки качеством – уважительным отношением к миру. Иной живет, словно порхает, только свои нарядные крылышки видит, другой – все осмеивает, умным хочет казаться, а потому ни одной мысли в простоте, третий обижен на всех, все ему недодали, и родители, и соседи, и судьба. А Родион не такой… Уж ему ли не обижаться на судьбу? А он считает – жизнь без беды не проживешь, но и в горе надо помнить, что Богом все сделано прекрасно, соразмерно и нам во благо.
В момент отрезвления Клеопатра словно за руку себя хватала: из каких таких знаний и ощущений насочиняла она себе образ Родиона, если виделись они и разговаривали без малого час? Тогда девушка ругала себя выдумщицей, фантазеркой, обманщицей – себе-то мы с легкостью лжем! Придумала себе возлюбленного, соткала из невидимых ниток волшебный узор и того понять не хочет, что грех уходить от жизни подлинной в мир грез. Но грезить так сладко, и она просила у Бога: Господи, разреши помечтать…
Конечно, Всевышний разрешал, чего там… И как только образ живого Родиона возникал перед глазами, тут же возвращалось ощущение правды – он такой и есть, страдалец, с достоинством несущий крест свой. Смотрит вокруг печальными глазами и все замечает. Он и ее заметил, угадал. Она, конечно, дева простая, но чувствовать умеет. И еще согревала душу Родионова доброта. Здесь Клеопатра поднимала свой детский пальчик: она доброту нюхом чует!
А потом случился такой вечер, когда ей открылась тайна, в которую Родион играл вместе с братом. Произошло все весьма обыденно. Матвей позвал сестру в сад. Боясь сырости, Клеопатра накинула на плечи вышитую шаль, подарок матери. Шаль была из тонкого шелка, вышивка гладью изображала все цветы, что росли у них в Видном. И вот, обрядившись в ромашки и незабудки, Клеопатра почувствовала себя необычайно привлекательной: и так наденет шаль, и эдак, и плечиком сдобным поведет. А Матвей посмотрел на все эти гримасы, да и говорит:
– Знаю я, с кем ты сейчас кокетничаешь.
– Что ты вздор говоришь? – так и вспыхнула Клеопатра.
– Может, и вздор, да только он не придет. Не жди.
– Почему не придет? – Она не спросила, кого имел в виду брат, а только притихла, испугавшись категоричности его слов.
– Потому что вы, девы, все на одном помешаны – любви ждете, а мужской пол не таков. Родион Люберов по сути своей мужчина резвый, он пират и кладоискатель. Ей-ей, Клепка! Клады ищет, натура у него такая – тайны разгадывать.
– Какие тайны? Начал, так говори!
– Плутарха он ищет, – неохотно сказал Матвей. – Есть такой древнегреческий писатель.
– А зачем ему Плутарх? – Клеопатра явно растерялась. – Он что, сектант какой или старообрядец?
– Ну при чем здесь сектанты?! – крикнул с раздражением Матвей. – Вечно ты как-то все так развернешь… Книга Плутарха есть некий символ…
Дальше он мекал, бекал, говорил, что все страшная тайна, что он обещал Родиону до времени не рассказывать об этом никому, никогда… Клеопатра извелась, вытягивая из него слова, а потом крикнула в сердцах:
– Так пришло уже это время! Неужели ты этого не чувствуешь?
И Матвей рассказал. Про письмо Люберова к сыну, про даму на портрете и зашифрованную в этом портрете тайну, рассказал, как к Миниху в дом ходили и как внезапный приезд фельдмаршала помешал осуществлению задачи.
– Только я думаю, что все это глупость и мальчишество, – закончил Матвей свой рассказ. – Нет никаких разумных указаний, что Родион правильно угадал наказ отца – это раз, клады только дураки ищут – это два, а подыгрываю я ему только по дружбе – это три. Вот.
– Есть и четыре! – воскликнула Клеопатра. – Четвертое, ты – глупец бесчувственный. Кладоискателей всяк может ругать, но ты-то на это прав не имеешь. Клад ведь для нас ищут!
– Да как же его не ругать, если он зарок дал! – Матвей тоже начал злиться. – Этот умник дал зарок, что, пока Плутарха не отыщет и тайны не откроет, в наш дом не придет. А мне его подвиги не нужны. Я человек трезвых взглядов.
Красивая шаль уже лежала забытой на спинке скамьи, а раскрасневшаяся Клеопатра стояла перед братом и размахивала сжатым кулачком.
– Чтобы иметь трезвые взгляды, надо иметь трезвую голову! А ты, Матвей, пьешь много и безобразничаешь! Потому и сердце у тебя озлобилось. Может, не пристало сестре брату такое говорить, да больше некому.
Матвей вскинулся было, чтоб оборвать Клеопатру, а потом решил – лучше промолчать. Она редко приходила в неистовство, но уж если это состояние ею овладевало, спорить с ней было не только бесполезно, но и опасно.
