– Я сама этот кофий терпеть не могу, – согласилась Варвара Петровна. – Горький он, а уж дорогой! Для гостей только и держим. В сад пойдете, Клепушку с собой возьмите.
Матвей тут же воспротивился настойчивой просьбе тетки, но Родион сказал, что будет счастлив присутствием княжны Клеопатры, вот только прохладно… и еще могут быть комары… и еще роса…
– Я пойду с вами, – согласно прошептала Клеопатра.
Пока горничная ходила за мантильей, Матвей и Родион обменялись в дверях быстрыми репликами.
– Что случилось?
– Я видел… – Названную Родионом фамилию девушка не разобрала.
По кленовой аллее шли быстро, словно торопились к назначенному сроку, Клеопатра еле поспевала за ними. От быстрой ходьбы заболела рука, и она спрятала ее под мантилью, как больного ребенка. Около скамейки под кленом оба остановились, и сразу, на одном дыхании, Родион выпалил фразу, будто сбросил с плеч вязанку дров:
– Я видел Шамбера в манеже. Он разговаривал с Бироном.
Смысл дальнейшего разговора остался для Клеопатры непонятным. Матвей спрашивал, Родион отвечал, оба горячились. Какое дело брату до всесильного фаворита государыни, который разговаривает с каким-то там французом? Они беседовали о пропавших деньгах. Мир обезумел, все говорят о золоте. Звонкой монетой готовы мерить чувства, здоровье, виды на будущее, золото – цена Матвеева страха, ясно, что он напуган. А может, удивлен? Оказывается, неведомый француз назвал в разговоре с Бироном его имя. Нет, напуган, конечно, если Родион повторяет на все лады: «Ты должен уехать… я не знаю куда, но немедленно…»
– Вздор, вздор, – твердил Матвей, сжимая голову руками с такой силой, словно силился ее раздавить.
– А кто такой Шамбер?
Только тут они, казалось, вспомнили, что Клеопатра сидит с ними рядом на скамейке.
– Ах, Клепа, помолчи, без тебя тошно, – с раздражением отозвался Матвей, а учтивый Родион вскочил на ноги:
– Простите, Клеопатра Николаевна, что мы ведем разговор, который вам не интересен. Но я не без умысла позвал вас в сад. Шамбер – это человек, который напал на Матвея после бала. Помните? Этот человек опасен. Я умоляю вас, помогите мне уговорить Матвея уехать из Петербурга хотя бы на время, скажем, в командировку.
– Я этого Шамбера еще по Парижу знаю, – добавил Матвей. – Прицепился ко мне, как репей, не оторвешь.
– Значит, ты от него спрятаться должен? Можно в Видное уехать, – робко предложила Клеопатра.
В конце аллеи мелькнула фигура старика Евстафия. Клеопатра решила, что сторож делает обычный обход сада, барыня велела, чтоб проверял все дальние углы, нет ли где злоумышленников. Но, к ее удивлению, старик направился к ним. По старой солдатской привычке он отмахивал рукой, словно в строю шел, у скамейки с трудом перевел дух:
– Барин, Матвей Николаевич, там вас спрашивают.
– Кто?
– Двое господ. Один партикулярный, другой военный.
– Вот не ко времени! Это Пашка Барноволоков с Фигелем, – ответил он на вопросительный взгляд Родиона, – приятели мои по полку.
– Опять карточный долг? – всполошилась Клеопатра.
– Да отдал я все долги! Фигель влип в историю, ему надо помочь, но дело вполне может подождать до утра. Сидите здесь, я сейчас вернусь.
Вот они и одни, вдвоем с Родионом.
В то роковое утро, перед тем как разбить камнем стекло в форточке, Клеопатра опять побежала в баньку – уничтожить следы преступления, – именно так называла она свои полунощные бдения. Дом еще спал. В баньку вошла с опаской, но страшные образы уже исчезли с отмытых до желтизны стен, просто мыльня, и ничего более. Клеопатра выкинула остатки яблока, которые превратились в окровавленную кашицу, потом вымыла лавку. В бумагу с заклинаниями она завернула камень, обвязала черной ниткой и выкинула страшный груз в пруд, туда же бросила нож и огарок свечи.
Когда за ужином слуга объявил Люберова, душа ее не взвилась птичкой от счастья, а ухнула вниз в скользкий колодец без дна. Подействовало заклятие-то… И скорость, с какой ее желание было выполнено, смутило и испугало Клеопатру.
Она боялась взглянуть на него. А ну как Родион покажется ей совсем не таким, каким она его себе придумала? Может, в первый визит она его не рассмотрела, может, у него глаза косят, лицо рябое или другой какой изъян в наличии? Пересилила страх, взглянула прямо – лицо красивое, нахмуренное… чужое!
И тут она поняла, что все волнения ее связаны не с любовью, а с тем способом, которым она эту любовь собиралась добыть. И если бы она гадала на жениха вообще и жених бы этот сейчас явился в дом, она бы испытывала то же самое волнение. А что же к нему самому-то, к Родиону, она теперь испытывает? Молчит сердце… пылало, горело, а теперь стучит потихоньку и не надо ему никакой любви? Мысль эта очень не понравилась Клеопатре, и она решила ее оставить на потом. А пока главной ее заботой было вести себя за столом непринужденно и прятать забинтованную, неповоротливую руку, на которую Родион бросал испуганные взгляды.
А потом он спросил, больно было? Тут все вернулось, и томление, и мука, словно жаром опалило затылок. Матерь Пресвятая Богородица, спаси и защити!
