– Все мы у Господа крепостные, – философски заметил мужик, присоединяя цепь к кольцу в стене. – А Богу оно виднее, кого миловать, кого на цепь сажать.
– Где я нахожусь? Чей это дом?
– Об этом говорить не велено.
Сколько потом Матвей ни задавал мужику вопросов, и прямых, и как бы околицей идущих к сути дела, например: «где ты служишь?» или «твоя ли это цепь иль хозяйская?», ответов он не получил. Мужик знай стучал молотком, заклепывая обруч на барской ноге. Окончив работу, он с удовольствием посмотрел на свой труд, потом, прихватив одной рукой плошку, другой шандал, направился к двери.
– Свет хоть оставь, – взмолился Матвей.
Не замедляя шага, мужик опустил плошку на пол. Дверь закрылась, лязгнул на два оборота повернутый ключ. «C’est trop fort!» – прошептал Матвей, что в вольном переводе означало: «Ну уж это ни в какие ворота!» Размышлять о том, что его ждет и как долго он просидит на цепи в этом подвале, не хотелось. Вопросы эти носили отвлеченный характер и не имели ответа.
Для начала Матвей на чистейшем французском послал всех к черту, потом помолился, затем словил последние лучики огня – горящий фитилек вот-вот сдохнет – и наконец приказал себе: спать! И, к собственному удивлению, заснул.
Утром Матвей увидел над самым потолком крохотное оконце, ладошкой можно закрыть. Через него проникал в подвал не только свет, но и воздух. Все тот же мужик принес миску с гречневой кашей, обильно политой конопляным маслом, большой ломоть хлеба и оловянную бутыль с квасом. И то ладно… Голодом его здесь морить не будут.
– А нужду где справлять?
Матвей решился, что его будут водить для этих целей во двор, но быстро одумался, пошевелив ногой в железном обруче. Мужик указал в угол, там стояла невысокая, закрытая крышкой бадья. Все удобства, стало быть, под рукой.
– Как же я туда с цепью доберусь?
– Когда приспичит, так куда хошь доскакать можно, – заметил мужик, однако придвинул бадью поближе.
Зная по чужим рассказам, что арестованные иногда месяцами ждут первого допроса, Матвей несказанно обрадовался, когда час спустя в темницу явилась уже знакомая ему пара. Капитан нес два стула, алый камзол – стол с чернильницей и бумагой, поставил стол посередине темницы и принялся кричать:
– Принесите свечей! Я же приказал, свет давать загодя! «Нервный господин, – подумал Матвей, – и больной».
В тусклом дневном свете лицо его казалось серой маской с большим, словно маскарадным, носом.
Принесли свечи. Капитан стал задавать вопросы, алый камзол – записывать. Матвею не приказали встать. Он подгреб под себя солому и откинулся удобно, словно в кресле. Вопросы задавались самые обычные, но в подвале они звучали сущей бессмыслицей. Человек на цепи сидит, а у него вежливо спрашивают, где он родился, каково его родозвание и вероисповедание. Еще поинтересовались, был ли он под розыском… недоумки! Матвей отвечал точно и кратко. Когда стали выяснять формулярный список – где служил и когда, пришлось поднапрячь мозги. Господин в алом быстро строчил пером, но, видно, не было у него сноровки в писарских делах, он ошибался, зачеркивал и время от времени говорил раздраженно: «Помедленнее, пожалуйста, я не успеваю!» Словно у Матвея только и было забот следить, чтоб этот красный клоп орфографических ошибок не наделал.
Капитана особенно интересовало время, проведенное Матвеем в Париже: с кем дружил, в каких компаниях бывал, какие поручения выполнял. Матвей назвал несколько фамилий, а потом одумался. Какого черта он будет рассказывать все этим двум фофанам? Может, они Шамберу подчиняются, а стало быть, тоже французские агенты.
– Господа, я отказываюсь отвечать далее. Я не знаю, кто вы, я не видел бумаги о моих винах. Кроме того, я не припомню, чтобы производили арест и допрос чинили одни и те же люди. И черт подери, велите снять с меня эту бутафорскую цепь! Смешно, право…
Капитан посмотрел на господина в алом, господин на капитана. Последний скривился гневливо и произнес, чеканя каждую фразу:
– Написать бумагу нетрудно, и не в этом суть. А суть в том, что вы есть преступник, а потому и обращаются с вами, как с преступником. И вы обязаны чистосердечно отвечать на наши вопросы! – Капитан перевел дух и с оскорбленным видом отвернулся.
Матвея не оставляла мысль, что все вокруг не настоящее, не реальная жизнь, а спектакль, разыгранный плохими лицедеями, что никакого гнева у капитана нет, а рожу корчит только для острастки, как давеча мужик сказал. Алый камзол тоже произнес речь, нахохлившись, как петух:
– Если вы будете молчать, то бутафорская цепь замкнется не только на вашей ноге, но и на запястье. А еще есть колодки… знаете ли.
