Родион поблагодарил, сел, выпил. Какая мерзкая привычка у сильных мира сего «тыкать». Он не раз видел, как на «ты» обращались к старым генералам, демонстрируя этим свое особое доверие. Но почему-то барское поведение Бирона не оскорбляло. На Миниха он готов был броситься с кулаками, а здесь принял подачку из рук Бирона, как должное: колечко на палец надел, вином побаловался. Родион понял вдруг, что достоинство его сейчас незримо защищал Матвей. У Миниха он решал свои дела, у него был выбор – терпеть или не терпеть выходки фельдмаршала. Ради спасения друга он должен был пойти на все, и его уязвленная гордость выглядела такой мелочью, что об этом просто не стоило думать.
Бирон молчал, внимательно рассматривал поручика и неторопливо размышлял. В такие минуты – хитрых и неспешных разговоров с самим собой, – фаворит из-за большого, клювообразного носа и круглых глаз становился похожим на птицу. И не на какую-нибудь там важную пернатую, символ гордости или мудрости, а на скромную королеву птичника – курицу. Обычно люди не замечали этого сходства – не смели, да и не связывался в голове образ всемогущего красавца с глупейшей, привычной птицей. А тут вдруг увязался, и, боясь, что Бирон прочтет на лице собеседника насмешку, Родион поспешно прикрыл рот рукой и закашлялся.
А Бирон решал задачу: верить или не верить этому вежливому поручику и если не верить, то в какой степени? Шамбер рассказал про нападение на карету совсем другую историю, и в этой истории были такие подробности, что она определенно заслуживала доверия. Шамбер – француз, европеец, он человек одной с Бироном культуры, они одинаково видят мир. А русские все вруны, шельмы и подхалимы. Русский человек ради минутной выгоды что хочешь может выдумать и при этом иметь самое честное выражение лица. Ишь как потупился, проситель… И не боится выступить в защиту князя Козловского. Он ему, вишь, друг! А может быть, этот друг наплел ему с три короба, а тот и поверил. Сегодня друг, а завтра за руку к плахе подведет. Уж ему ли, Бирону, не знать этой житейской мудрости в варварской, продажной России.
– Вот ты просишь за князя Козловского, – сказал он наконец, – а почему за отца не просишь?
Глаза Родиона удивленно распахнулись, блеснули влажно, огонь свечи дрогнул в зрачках, но уже через миг этот всплеск погас, перед Бироном сидел тихий, преданный ему служащий из Конюшенной канцелярии.
– Просить за отца бесполезно, – сказал он глухо. – Его государство осудило.
– А Козловского, значит, не государство?
– В случае с князем не то важно, кто осудил. Здесь другое…
«А ведь не глуп, очень не глуп», – подумал Бирон и сказал насмешливо:
– Что ж замялся, продолжай! Что важно?
– Деньги найти.
– Так деньги уже давно осели в чьем-то кармане!
– Вот этот карман и надобно найти. Я думаю, что господин Шамбер эти деньги и прикарманил, а теперь валит с больной головы на здоровую. Я уверен, что Шамбер обвиняет князя Козловского в пропаже денег. При этом понимает, что, если князь за все это время не заявил на вора, значит, доказательств не имеет. Но интуиция иногда важнее любых доказательств.
– Шамбер вез деньги мне. – Откровенная фраза, может быть не нужная, вырвалась сама собой из-за крайнего раздражения, которую вызвал своей настырностью Люберов. – Шамбер служит Франции. Какой резон ему вредить своему государству и усложнять отношения со мной?
– Для того чтоб украсть, резонов нет, – рассудительно заметил Родион, словно объясняя тщеславному фавориту известную всем истину. – Здесь только совесть решает.
Бирон опять по-птичьи округлил глаза, глядя на свечу.
– Я ведь почему к вам пришел, – продолжал Родион с той степенью искренности, с которой говорят с детьми и священниками, – я почувствовал, что могу вам доверять, доверять полностью, потому что вы лошадей любите. Если человек лошадей любит, то…
– Что – то?.. Продолжай.
– А что тут продолжать, ваше сиятельство, если и так все ясно.
Замечание Родиона о лошадях не было чистым и бескорыстным порывом души, когда у человека признание вырывается само собой. Родион знал, на какую пружину надавить, и, прежде чем произнести фразу о лошадях, он ее в голове проиграл и соответствующую интонацию к ней примерил. Но и лукавством, откровенной лестью слова Родиона тоже нельзя было назвать, потому что в известном смысле это было правдой. О Бироне говорили с негодованием, что лошадь ему дороже человека, Родион же за внешней жестокостью смысла этой фразы видел правомерность этих слов… Лошадь никогда не бывает столь гадкой и подлой, какими бывают люди… Лошадь красива, преданна, умна… и хватит об этом говорить!
В этот момент Бирон и решил про себя – этому русскому верить можно. Байка про карету и ограбление, может быть, и ложь, такого, как Люберов, обмануть нетрудно, а Козловский, судя по всему, тертый калач. Но на свидание с Сидоровым Люберов сам ходил, в рассказе о стукаче – все правда, а потому Шамберу доверять нельзя.
– Ладно. Свободен.
Бирон щелкнул пальцами, тут же появился слуга и молча повел Родиона к выходу.
