Ей говорили, что она замечательно смотрится на экране. Даже в крупных планах. Поначалу ее очень смущал свет на съемочной площадке. Раньше она никогда бы не подумала, что подобный пустяк может вызывать гнетущие ощущения, но получилось все именно так, когда она впервые была освещена со всех сторон прожекторами. В театре тоже практикуется освещение сцены и актеров, но далеко не так ярко, как на телевидении. Свет, казалось, высвечивал каждое пятнышко на коже, превращая его в зияющую и видимую каждому зрителю яму, если плохо наложен макияж. Если в театре освещаются только участки сцены и часто актеры могут зайти в тень, то на телевидении освещена вся площадка, где ведутся съемки. Тут нет ни единого уголка, в тени которого можно было бы скрыться. Было такое ощущение, как будто перед съемками на площадку опускают полуденное летнее солнце. Джан ходила под этим почти хирургическим светом по съемочной площадке и знала, – о, как она знала это! – что те морщинки или темные пятнышки, которые были совершенно незаметными под люстрой в ее спальне, теперь, под светом прожекторов, превратятся в глубокие красные раны. Первое время она боялась дышать, когда оператор на репетициях направлял свою камеру на нее… Каждую секунду Джан ждала услышать гневные разоблачения по своему адресу. И то, что их не было, нисколько не усыпляло бдительность Джан. С другой стороны, она понимала, что ничего со светом поделать не может. Оставалось только смириться с этим.
Что же касалось грима и макияжа, то эту сферу она все же могла как-то держать под своим контролем. Ее забота о макияже далеко превосходила необходимую для актрисы. Макияж стал ее страстью, она стала им одержима. Джан поставила себе целью подружиться с гримером. И с тех пор, когда он после работы с ней каждый раз стал отходить на два шага и смотреть на ее лицо, как будто он только что создал новую Мону Лизу, она немного успокоилась за эту часть ее подготовки к выходу на съемочную площадку.
Однако, когда время подошло к репетициям самого шоу, оказалось, что это вовсе не такой уж и сказочный мир, как его себе представляла Джан. Режиссировал Марти Ди Геннаро. Она полагала, что уже сам этот факт будет способствовать тому, что шоу будет выше всяких похвал. Как с точки зрения съемки, так с точки зрения литературного стиля и костюмов. К сожалению для Джан, она слишком болезненно восприняла осознание того, несколько же ограниченными оказались возможности режиссирования. Если говорить о сценарии и о языке, которым он был написан, то все это казалось Джан просто отвратительным. Диалога были просто примитивны, неотесанны. Их трудно было проговорить за отведенное по плану время. Впрочем, у Джан еще оставались надежды на то, что в конце концов все получится неплохо.
Персонажи шоу, – их было три самых главных, – подбирались по следующему признаку: Джан понималась как умная, Лайла – как сексовая, а Шарлин – как глупая. Так уж получилось, что девушкам и не нужно было особо входить в сценические образы, так как они в реальной жизни как раз и были примерно такими. Джан знала, что она умна. Или, если точнее, опытна. А в ее возрасте это сходило и за ум. А Лайла была именно сексовая. Не сексуальная, а сексовая. Так ее определила про себя Джан. И, наконец, бедняжка Шарлин. Нет, она, конечно, не такая уж и глупенькая. Просто держится тихо, лишний раз не высовывается. Иногда невинность действительно может означать и глупость, но в отношении Шарлин Джан полагала, что это не так.
И еще к вопросу об уме. Самой умной из них троих оказалась Лайла, потому что только ей удалось по-настоящему втереться в доверие к Марти. После первых шести показов Джан вдруг как-то неожиданно для себя обнаружила, что Лайле удалось перехватить в свою пользу больше крупных планов и больше выгодных реплик, чем это предполагалось сценарием. А «умную» Джан все реже и реже подводили непосредственно к камере и с каждым новым показом оставляли ей все меньше и меньше хороших слов. Конечно, если уж на то пошло, то все реплики в этом сценарии были идиотскими, но все же. Она рассмеялась своим мыслям и вспомнила шутку о двух пожилых женщинах, встретившихся в вестибюле отеля «Катскилс» после обеда. Первая сказала: «Еда просто отвратительная». А вторая прибавила: «И порции такие маленькие».
Так вот порция реплик Джан все уменьшалась и уменьшалась. И какими бы тупыми они ни были, она хотела бы все-таки иметь их побольше.
Словом, все оказалось скучной прозой жизни и совсем не тем, о чем она грезила вначале. Только в разговорах с Май Ван Трилоинг Джан ощущала себя частичкой шоу-бизнеса. Во время длительных перерывов в съемках она часами разговаривала с Май и слушала разные истории из ее жизни. Истории о ее любовных похождениях. Джан никогда не уставала слушать, а Май, казалось, доставляло настоящее удовольствие рассказывать. Май была живым осколком прошлого Голливуда.
