– Это не в наших силах, – вздохнул Никомед. – Когда Митридат вторгся в Вифинию и я убегал в Рим в последний раз, я оставил Низу и Орадалтис в Никомедии. И Митридат взял нашу девочку заложницей. Она все еще у него.
– И он женился на ней?
– Думаем, нет. Она никогда не была красавицей и даже в то время была уже слишком стара, чтобы иметь детей. Если она открыто отказала ему, он мог ее убить. Впрочем, последнее, что мы слышали, – она жива и находится в Кабейре, где он содержит женщин, например дочерей и сестер, которым не разрешает выходить замуж, – сказала царица.
– Тогда будем надеяться, царь Никомед, что, когда следующий раз два слона столкнутся на дороге, римский слон победит. Если я не буду участвовать в войне лично, то позабочусь о том, чтобы командующий узнал, где находится царевна Низа.
– К тому времени я, наверное, уже умру, – серьезно сказал царь.
– Ты не можешь умереть, прежде чем вернется твоя дочь!
– Если ей суждено когда-нибудь вернуться, это уже будет понтийская марионетка. В этом все дело, – с горечью отозвался Никомед.
– Тогда тебе лучше завещать Вифинию Риму.
– Как Аттал Третий поступил с Азией, а Птолемей Апион – с Киреной? Никогда! – решительно возразил царь Вифинии.
– Тогда она достанется Понту. А Понт – Риму, и это означает, что в конце концов Вифиния все равно будет римской.
– Не будет, если я смогу помешать этому.
– Ты не сможешь этому помешать, – серьезно сказал Цезарь.
На следующий день царь сопроводил Цезаря в гавань, где усердно пытался доказать, что присутствующие там корабли не годятся для военных действий.
– Ты же не стал бы держать здесь военный флот, – сказал Цезарь, не поддаваясь на хитрость царя. – Давай проедем в Халкедон.
– Завтра, – молвил царь, все более подпадая под обаяние своего трудного гостя.
– Мы выступим сегодня, – твердо возразил Цезарь. – Как далеко отсюда до Халкедона? Сорок миль? В один день мы не одолеем такое расстояние.
– Мы поплывем на корабле, – сказал царь, ненавидевший путешествовать по суше.
– Нет, мы поедем по суше. Мне нравится чувствовать под ногами землю. Гай Марий, который по браку был моим дядей, говорил мне, что я всегда должен путешествовать по суше. Тогда, если в будущем мне придется участвовать в кампании на этой земле, я буду знать характер местности. Очень полезно.
– Значит, и Марий, и Сулла – оба твои дядья?
– У меня исключительные родственные связи, – торжественно произнес Цезарь.
– Думаю, у тебя есть все, Цезарь! Влиятельные родственники, высокое рождение, тонкий ум, изящное тело и красота. Я очень рад тому, что я – не ты.
– Почему?
– У тебя всегда будут враги. Ревность. Или зависть, если ты предпочитаешь это слово, чтобы описать страстное желание достигнуть чего-то, помимо любви. Они будут идти за тобой по пятам подобно тому, как фурии преследовали бедного Ореста. Кто-то будет завидовать твоей красоте, кто-то – твоему телу, кто-то – твоему происхождению, а найдутся и такие, кто вздумает завидовать твоему уму. Но большинство будут завидовать всему вместе. И чем выше ты поднимешься, тем больше будет зависти. У тебя везде найдутся враги, а друзей у тебя не появится. Ты не сможешь доверять ни мужчине, не женщине.
Цезарь выслушал это спокойно.
– Да, полагаю, это справедливое замечание, – сказал он неторопливо. – И что же ты посоветуешь?
– Однажды, во времена царей, жил один римлянин. Звали его Брут, – начал царь, снова обнаруживая знание Рима. – Брут был очень умный. Но он скрывал это под маской тупоумия, отсюда и его прозвище. И когда царь Тарквиний Гордый убивал людей направо и налево, ему и в голову не пришло уничтожить Брута, который и сверг его и стал первым консулом новой Республики.
– И казнил своих собственных сыновей, когда те попытались вернуть из ссылки царя Тарквиния Гордого и восстановить монархию в Риме, – сказал Цезарь. – Брр! Я никогда не восхищался Брутом. И никогда не стану подражать ему, прикидываясь дурачком.
– Тогда придется принимать все, что тебе выпадет.
– Поверь мне, я приму все, что мне выпадет!
– Уже слишком поздно, чтобы выезжать в Халкедон сегодня, – хитро проговорил царь. – Я бы предпочел ранний ужин, а потом мы еще раз насладимся столь замечательной беседой. На рассвете выедем.
– Хорошо, на рассвете, – бодро согласился Цезарь, – но не отсюда. Я через час отправляюсь в Халкедон. Если ты хочешь со мной, поторопись.
И Никомед поторопился – по двум причинам. Во-первых, он отлично знал, что должен строго следить за своевольным Цезарем. И во-вторых, он был по уши влюблен в молодого человека, который продолжал заявлять, будто не испытывает слабости к мужчинам.
Царь увидел, как Цезарь седлает мула.
– Мул?
– Мул, – высокомерно ответил Цезарь.
– Почему?
– Это идиосинкразия, особенность стиля.
– Ты – на муле, а твой вольноотпущенник на несейском коне?
– Ты же сам видишь.
Вздохнув, царь с помощью слуг уселся в двухколесный экипаж и последовал за Цезарем и Бургундом. Но когда они остановились на ночь под крышей одного землевладельца, такого старого, что он уже и не ожидал снова увидеть своего хозяина, Цезарь извинился перед Никомедом:
