— Ерунда. Просто так говорят твой отец, твой брат и все твои кузены. Но откуда ты можешь знать? Что ты видела в жизни, Валерия Мессала, кроме унылого бытия римской матроны, в одиночестве, в изоляции? Мое присутствие означает, что ты ему не нужна. Однако не больше, чем твое присутствие может значить, что я ему не нужен. Если ты хочешь остаться, ты должна будешь принять тот факт, что в жизни Суллы были и остаются разные виды любви.
— У меня и выбора-то нет, — молвила она, обращаясь скорее к самой себе. — Или я возвращаюсь в дом брата, или научусь жить среди этого буйного сборища.
— Да, это так, — кивнул Метробий.
Он улыбнулся ей с пониманием и большой теплотой. Потом потянулся, чтобы приласкать Валерию и погладить ее шею, которая, как ему казалось, устала гордо держать голову патрицианки.
— Ты слишком хорош для него, — заметила Валерия Мессала, сама удивляясь своим словам.
— Всем, что я есть, я обязан ему, — серьезно ответил Метробий. — Если бы не он, я был бы лишь самым заурядным актером.
— Ну что ж, кажется, другого выхода нет. Остается присоединиться к этому цирку! Хотя, если ты не возражаешь, не в самый его разгар. У меня нет ни сил, ни опыта для участия в такой попойке. Когда ты посчитаешь, что я нужна ему, позови.
На этом их беседа закончилась. Как и предсказывал Метробий, на восьмой день после начала кутежа скрытые болезни заявили о себе и бражников разогнали по домам. Сорекс и Росций прокрались в свои комнаты и спрятались там, пока Валерия, Метробий и Луций Тукций занимались ликвидацией разрушений, вызванных разгулом Суллы. Иногда бывший диктатор чувствовал благодарность к ним, но временами ему было очень трудно помочь.
Обретя в конце концов некое спокойствие и подобие здоровья, Сулла всерьез занялся своими мемуарами. Это будет победная песнь Риму и его гражданам — таким, как Катул Цезарь и сам Сулла. Так Сулла объяснил цель своего труда Валерии и Метробию, умолчав о том, что его мемуары должны были стать метафорическим убийством Гая Мария, Цинны, Карбона и их последователей.
К концу старого года, когда заканчивалось консульство Ватии и Аппия Клавдия, правление Суллы в Мизенах обрело некий порядок, определенную цикличность в соответствии с настроением хозяина. Некоторое время он посвящал написанию мемуаров, радостно хихикая всякий раз, когда из-под его стилоса выходила особенно удачная саркастическая фраза в адрес Гая Мария. Вспоминая войну с Югуртой, он испытывал безумное удовольствие при мысли о том, что теперь, своими словами, он утверждал: Рим обязан победой в той войне ему, Сулле, потому что это он, Сулла, лично захватил Югурту, а Гай Марий намеренно утаил сей факт. Потом Сулла откладывал дощечки и стилос и организовывал оргию, ставил в своем домашнем театре комедии и пантомимы или устраивал грандиозное пиршество, длившееся до следующего рыночного дня. Он придумывал все новые и новые развлечения. Фантазия его была неистощима: шуточные охоты с голыми юношами-охотниками и девушками-добычей; соревнования — кто покажет самую эксцентричную позу полового акта или придумает шараду, в которой участники изображают все, что угодно, с помощью костюма или украшения. Он устраивал нудистские вечеринки при луне, дневные пирушки возле беломраморного бассейна, где гости с восхищением наблюдали за резвящимися в воде обнаженными юношами и девушками. Казалось, выдумкам Суллы не будет конца, как не было конца его жажде сексуальных новшеств. Но в его фантазиях не было жестокости, а к сексуальным играм не привлекали животных. И если он замечал в ком-либо склонность к этому, такого гостя немедленно выпроваживали вон.
Сомнений не было: физическое состояние Суллы ухудшалось. После Нового года его сексуальная удаль значительно ослабла. К концу февраля уже ничто не могло возбудить его. И когда это случилось, его настроение и характер резко испортились.
Только один из его высокорожденных римских друзей составил компанию Сулле — Лукулл. В квинктилии он находился в Африке со своим братом, лично наблюдая за поимкой животных для Игр, которые должны были состояться в начале сентября. Когда Лукулл в середине секстилия возвратился в Рим, город был охвачен волнением, постоянно подпитываемым сообщениями о последних сумасбродствах на вилле в Мизенах. Ему рассказали о скандальном поведении Суллы.
— Все вы, кто судите его, посмотрите сначала на себя, — высокомерно отреагировал Лукулл. — Он имеет право поступать так, как считает нужным.
Но лишь спустя несколько дней после окончания ludi Romani в сентябре Лукулл смог выбрать время посетить Суллу, которого застал в один из периодов затишья, за работой над мемуарами. Сулла искренне веселился над тем, что проделывал с репутацией и подвигами Гая Мария.
— Ты единственный, Лукулл, — сказал Сулла, и отблеск прежнего Суллы мелькнул в его измученных болью глазах.
— Никто не вправе критиковать тебя! — воскликнул Лукулл. — Ты отдал Риму все.
— Да. Это правда. И я не отрицаю, что было тяжело. Но, дорогой мой мальчик, если бы я не отказывал себе все эти годы, я и наполовину не радовался бы нынешним излишествам.
