Когда эскорт вновь поднялся и собрался, распевая и продолжая играть и плясать, Сулла предстал перед консулами. Одной рукой он обнимал своего красивого помощника, а другой приветственно размахивал кубком.
— Тихо! — рявкнул он танцорам и музыкантам.
Все мгновенно стихли.
— Наконец-то он наступил! — крикнул Сулла, обращаясь неизвестно к кому, наверное к небу. — Мой первый день свободы!
Золотой кубок описывал круги в воздухе, а густо накрашенный рот демонстрировал голые десны, обнаженные в широкой счастливой улыбке. Лицо под дурацким рыжим париком было выкрашено белым. Белыми были и пятна здоровой кожи на лице, а лилово-синие шрамы замаскировались. Но эффект был несколько испорчен тем, что краска на губах, собранных в куриную гузку, расползлась множеством глубоких борозд под носом и на подбородке. И это делало лицо Суллы похожим на кровавую рану, небрежно стянутую крупными красными стежками. Но беззубый рот улыбался, улыбался, улыбался. Сулла был пьян, и ему было на все наплевать.
— Уже больше тридцати лет, — обратился он к онемевшим Ватии и Аппию Клавдию, — я подавлял свою природу. Я отказывал себе в любви и удовольствиях. Сначала — ради своего имени и амбиций, а потом, когда все уже было достигнуто, — ради Рима. Но теперь все кончено. Кончено, кончено, кончено! Отныне я отдаю Рим вам — всем вам, маленьким, самоуверенным людишкам с куриными мозгами. Вам снова предоставляется возможность изливать свою желчь на бедную страну: выбирать не тех, кого нужно, по-глупому тратить общественные деньги, думать не о будущем государства, а о собственных безмерно раздутых интересах. Я предсказываю вам, что за тридцать лет жизни одного поколения вы и те, кто придет после вас, — вы все нанесете Риму непоправимый ущерб!
Рука Суллы очень нежно, интимно коснулась лица человека, поддерживающего его.
— Конечно, вы знаете, кто это. Если вы ходите в театр. Метробий. Мой мальчик. Он всегда был и останется моим мальчиком!
Сулла повернулся, наклонил к себе темноволосую голову и поцеловал Метробия прямо в губы. Затем, икая и хихикая, он позволил подвести себя к пьяному ослу и взвалить на его спину. Шумная процессия перестроилась и через Капенские ворота выбралась на Латинскую, а потом на Аппиеву дорогу. Половина завсегдатаев рыночной площади последовала за ними с веселыми криками.
Сенаторы не знали, куда глаза девать, особенно когда Ватия вдруг громко зарыдал. Предоставленные теперь самим себе, лишенные твердого руководства, они по одному, по двое стали расходиться. Аппий Клавдий пытался успокоить потрясенного Ватию.
— Я не верю этому! — сказал Цетег Филиппу.
— Думаю, мы должны поверить, — ответил Филипп. — Вот почему он пригласил нас на этот парад. Как еще мог он освободить нас, порвать те цепи, которыми приковал нас к себе?
— Освободить нас? Что ты имеешь в виду?
— Ты слышал его. Более тридцати лет он подавлял свою природу. Он обманул меня. Он обманул всех, кто имеет значение в Риме. И какой сильный реванш за погубленное детство! Римом правил, Рим поставил на ноги половой извращенец! Нас обманул фигляр. Как он, должно быть, смеялся!
И он действительно смеялся. Он смеялся всю дорогу до Мизен, когда его и Метробия несли в убранном цветами паланкине в сопровождении веселых поклонников Бахуса. Все они были приглашены на его виллу в качестве гостей и могли оставаться там, сколько пожелают. В группу вошли комик Росций и мим Сорекс и еще много второстепенных театральных светил.
Они бесцеремонно вломились в заново обустроенную виллу, которая когда-то была домом Корнелии, матери Гракхов, и среди них — Сулла, опять на своем пьяном осле.
— Liber Pater! — кричали они ему, посылая воздушные поцелуи и выводя трели на своих дудках.
А он, настолько пьяный, что соображал лишь наполовину, хихикал, скулил и улюлюкал.
Гулянье длилось до следующего рыночного дня. Оно запомнилось огромным количеством съеденного и выпитого, а также многочисленными гостями, которые хлынули со всех соседних вилл и деревень. Их хозяин, веселясь и предаваясь пьянству, сердечно принимал всех и демонстрировал такие сексуальные выверты, о которых большинство и не слышали.
Валерия во всем этом участия не принимала. Она лишь посмотрела на своего прибывшего супруга и скрылась на своей половине. Там она заперлась и залилась слезами. Метробий уговорил ее открыть дверь.
— Так невыносимо будет не всегда, госпожа. Он слишком долго мечтал об этом. Дай ему волю. Через несколько дней он поплатится за это. Ему станет плохо. После этого он уже не будет расположен вести такую жизнь.
— Ты его любовник, — сказала Валерия Мессала, не чувствуя ничего, кроме отчаянного смятения.
— Я был его любовником еще до того, как ты увидела солнечный свет, — мягко отозвался Метробий. — Я принадлежу ему. Всегда принадлежал. Но и ты — ты тоже принадлежишь ему.
— Любовь между мужчинами омерзительна!
