— Римское правосудие знаменито. То, что ты предлагаешь, — это фарс. Я хорошо справлялся со своими обязанностями в своей провинции! Весной меня сменит другой губернатор. То же самое можно сказать и о твоем начальнике, Гнее Долабелле. Я не могу говорить за него, — Клавдий Нерон посмотрел на молчавшего Долабеллу, который постарался избежать его взгляда, — но лично я намерен оставить провинцию с репутацией одного из лучших ее губернаторов. Дело Филодама будет, наверное, моим последним судебным делом на этой земле, и я не допущу пародии.
Красивое лицо Верреса окаменело.
— Я желаю, чтобы суд был скорым! — крикнул он. — Я хочу, чтобы этих греков выпороли и обезглавили! Они убили римского ликтора при исполнении служебных обязанностей! Если их отпустят, авторитет Рима в провинции, которая все еще хочет, чтобы ею правил Митридат, упадет еще больше.
Аргумент был хорош, но Гай Клавдий Нерон уступил не по этой причине. Он сделал это, потому что у него не было смелости противостоять Верресу. Если не считать Публия Теттия и его гостя Гая Теренция Варрона, Верресу удалось завоевать все римское население Лампсака. Он их привел в такое состояние, которое угрожало спокойствию города на много лун вперед. Римлянин против грека, и каждая сторона требует возмездия. Клавдий Нерон просто не мог сопротивляться такому натиску.
А тем временем Цезарю удалось найти, где остановиться, — в маленькой гостинице рядом с пристанью. Грязная и убогая, она обслуживала в основном матросов и оказалась единственным местом, в котором согласились поселить Цезаря, ведь он был презренным римлянином. Если бы не было так холодно, он с удовольствием встал бы лагерем. Если бы он не хотел сохранить свою независимость, он мог бы поискать приюта в доме какого-нибудь римлянина. В итоге ему оставалась только портовая гостиница. Не успели они с Бургундом отправиться вниз, чтобы пообедать, не ожидая от этого ничего хорошего, как городские глашатаи уже начали оповещать всех, что суд над Филодамом и Артемидором состоится завтра утром на рыночной площади.
Утром Цезарь не торопился. Он хотел появиться только после того, как все соберутся. И когда он появился, то действительно вызвал небольшую сенсацию — римский аристократ, сенатор, военный герой и совершенно не зависимый ни от одного из присутствующих римлян. Никто не знал его в лицо, поэтому его имя осталось неизвестным, особенно теперь, когда Цезарь был одет не в laena и apex — облачения жреца, а в белоснежную тогу с широкой пурпурной каймой на правом плече и в темно-бордовые кожаные сенаторские сандалии. К тому же на голове его красовался венок из дубовых листьев, поэтому все были обязаны встать и встретить этого римлянина овацией.
— Я — Гай Юлий Цезарь, племянник Луция Корнелия Суллы, диктатора, — с простодушным видом представился он Клавдию Нерону, вытянув вперед правую руку в знак приветствия. — Проезжая по этой земле, я услышал странную историю и решил завернуть к вам. Может быть, вам потребуется еще один человек в составе присяжных.
Конечно, при упоминании имен Суллы и Цезаря все узнали этого римлянина, но скорее как фламина Юпитера, чем как героя осады Митилены. Этих людей не было в Риме, когда вернулся Лукулл. Они не знали всех подробностей сдачи Митилены. Предложение Цезаря стать членом жюри было отклонено, но ему быстро нашли кресло, ведь он был не только военный герой, но и племянник диктатора.
Суд начался. Римских граждан для жюри оказалось достаточно, потому что Долабелла и Клавдий Нерон привезли с собой много младших служащих и полную когорту римских солдат из Пергама. То были люди Фимбрии, которые сразу же узнали Цезаря и радостно приветствовали его — еще одна причина, почему обоим губернаторам не нравилось его присутствие.
Хотя обвинение организовал Веррес, обвинителем на суде выступил местный римлянин, ростовщик, которому нужны были ликторы Клавдия Нерона, чтобы выколачивать деньги из должников. Он понимал, что, если не согласится обвинять Филодама, ликторы перестанут помогать ему. Весь греческий Лампсак выстроился по периметру площади суда, бормоча что-то и иногда потрясая кулаками. Несмотря на это, никто из греков не вызвался защищать Филодама и Артемидора, которым поэтому пришлось защищаться самим, будучи не знакомыми с чужим законодательством.
«Полный фарс», — думал Цезарь, сидя с непроницаемым лицом. Клавдий Нерон, номинальный председатель суда, не пытался вести заседание. Он сидел как мумия, позволив Верресу и Рубрию действовать за него. Долабелла был членом жюри и громко комментировал все сказанное в пользу Верреса. Когда греки-зрители поняли, что Филодаму и Артемидору не дадут много времени для защиты, из толпы послышались крики. Но на площади были пятьсот вооруженных солдат — достаточное количество, чтобы подавить любой мятеж.
