Селия бросилась к нему и обняла изо всех сил, как в детстве, когда чего-то пугалась. Маленькая, но светлая комнатка, кровать, прикроватная тумбочка. Все, как он и рассказывал. Под потолком подвешен сундучок телевизора тридцатилетней давности.
– Ты похудел, папа.
Отец и в самом деле похудел и постарел. Щеки ввалились, негустая седая бородка выглядит не особенно опрятно.
– И что? По-моему, сейчас все к этому стремятся.
– Погоди-ка… я привезла шоколад. Тебя надо подкормить.
– Хорошая новость.
Дэвид передал ей рюкзак, и Селия вспомнила, что забыла представить спутника.
– Папа, это доктор Дэвид Мерино, мой коллега из Нью-Йорка.
Тед глянул на незнакомца с притворной свирепостью.
– “Янкиз”[46], вперед?
Дэвид ответил мгновенно:
– Ну нет. Последние сбережения я бы на них не поставил.
– Сразу видно, умный человек, доктор Дэвид Мерино! – Отец широко улыбнулся: – Я Тед. Приятно познакомиться.
Дэвид крепко пожал протянутую руку:
– Мне тоже. Как дела, Тед?
– Совру, если скажу, что мне безразличен дочкин шоколад.
Селия достала из рюкзака большую плитку молочного шоколада.
– Вы же видите, доктор Мерино, моя дочь – настоящий ангел.
– Еще бы не видеть, – серьезно подтвердил Дэвид. – Ангел-хранитель.
– Хорошо, что не ангел-охранник. Тут таких и без нее хватает.
Селия повернулась к Беньямину – тот так и остался стоять в дверях:
– Ничего такого не случилось? Никаких изменений в состоянии?
– Я все слышу, Тыквочка. – Тед с шуршанием развернул шоколадку. – Что-что, а уши у меня в порядке. Могла бы и меня спросить.
– Тебе я не верю, папа. Ты не врач.
– Ну да, ты же знаешь этот старый анекдот. “Плохие новости, – говорит доктор больному. – Во-первых, у вас рак”. – “А во-вторых?” – “Во-вторых, у вас болезнь Альцгеймера”. – “Ну хорошо. Значит, рака у меня нет”.
Дэвид засмеялся.
– Тед себя чувствует нормально, – серьезно сказал Беньямин. – Тоскует по дому, как, впрочем, и все остальные.
Селия не могла отвести глаз от простенькой, без всяких хитростей, кровати. Она думала о десятках одинаковых дверей, которые они миновали по пути. Бесконечная вереница безликих палат с одинокими, лишенными смысла жизни стариками.
Тед с заметным удовольствием жевал шоколад. Даже глаза прикрыл.
– Можем прогуляться, если хотите, – предложил Беньямин. – Или посидите здесь, как вам угодно. Зависит от того, сколько у вас времени.
– А папа имеет право на прогулки?
– Конечно. Все имеют. По определенной схеме, разумеется.
– Тебе здесь что, парк, Тыквочка? – сказал Тед с набитым ртом. – Хотя газон есть. Одуванчики. Какой газон без одуванчиков?
– Мне бы очень хотелось его осмотреть, – задумчиво сказал Дэвид.
– Газон? Или меня?
– Сначала газон, потом вас. Или наоборот – сначала вас, потом газон.
– Вам, наверное, интересно, не спятил ли я окончательно? Могу заверить: нет. Пока не спятил. Если мои слова что-то значат.
– Никто так не думает, Тед, – поспешил вмешаться Беньямин.
– О чем ты, папа? Все равно без магнитно-резонансной камеры мы ничего не увидим.
– Еще чего! – Тед мелодраматически вскинул руки и в неестественном положении сцепил их над головой. – Чтобы я опять полез в эту адскую машину!
– Папа, о чем ты? – укорила его Селия, хотя и она не могла сдержать улыбку. – Какие три часа?
– Я не сумасшедший.
– Я знаю, папа. Знаю.
– Тыквочка… не уезжай пока, ладно? Побудь со мной.
Дэвид и Беньямин, не сговариваясь, двинулись к двери.
– Поговорите, поговорите, – сказал Беньямин. – А вместо вас прогуляемся мы с Дэвидом.
Тяжелая дверь закрылась за ними на удивление бесшумно.
Роберт обошел прямоугольный двор десять раз, так он для себя определил: ни в коем случае не меньше десяти. Прогулка, мягко говоря, скучноватая, весь смысл – подышать свежим морским воздухом. Надоест ходить – можно посидеть, есть пара скамеек в тени разросшихся кустов сирени. Двор огорожен довольно низким заборчиком – не похоже на больницу для заключенных с колючей проволокой поверху высокой бетонной стены. Охранник с одного конца, еще один – с другого. Если кто-то надумает перепрыгнуть через забор и скрыться, то этим двоим беглеца ни за что не догнать. Но сомнительно, что такая опасность существует, достаточно посмотреть на тех, кто, как и Роберт, вышел на прогулку. Вряд ли эти божьи одуванчики в состоянии перелезть через забор.
И я тоже, усмехнулся Роберт. Я такой же божий одуванчик.
Никто на мою свободу не покушается. Странно – как может человек, будучи сравнительно свободным, чувствовать себя настолько несвободным?
Ну хорошо – последний. Так сказать, премиальный круг.
С восточной стороны, за забором, увитым неизвестным науке вьющимся сорняком, – гавань. Он уже смотрел в Гугле – там ничего интересного, кроме нескольких небольших верфей. День теплый, настоящее лето. А в Бостоне наверняка жара…
