Селия перекопала тысячи анализов и МРТ-срезов. Выяснилось, что да, у некоторых пациентов, даже не у некоторых, а у многих, уменьшается норадреналиновое ядро. И что? Конечно, определенная странность присутствует, но такое уменьшение выявлено меньше чем у пятидесяти пациентов. Цифра “пятьдесят” выглядит внушительно, однако госпожа статистика напоминает: уменьшение ядра происходит в двух с половиной процентах случаев. За гранью статистической достоверности. Что это значит? А вот что: если делать МРТ всем без исключения, то, скорее всего, наткнешься на те же два с половиной процента. И придется признать гипотезу ошибочной. С такой статистикой даже статью не напишешь. И уж тем более не решишь проблему.
Адам вздохнул. Ему не хотелось об этом думать и еще меньше хотелось продолжать этот разговор.
– Забудь про женщин. Я решу эту проблему завтра.
Матьё расхохотался:
–
Адам тоже засмеялся. Он вдруг обнаружил, что ему это по силам! Заставить себя не расчесывать болячку, переключиться. И сразу вернулось ощущение счастья. Впервые Матьё позволил ему остаться на всю ночь. Они встретились накануне, пили вино, танцевали. Потом пошли домой к Матьё. Разговаривали, занимались любовью, уснули, обнявшись, и проснулись в той же позе, с переплетенными ногами.
–
А теперь уже и не утро. Они разговаривали, не вставая, не меньше часа. Потом Матьё показал свою новую работу. Сидит в трусах в вельветовом кресле и объясняет, что к чему и что это должно означать. Объясняет малопонятно, но до чего же он красив! У Адама даже сердце защемило.
Наконец он заставил себя одеться – надо было во что бы то ни стало попасть в институт.
– Иди, спасай мир, – засмеялся Матьё на прощанье.
Уже на выходе из подъезда Адама догнала эсэмэска:
Адам шел по еврейскому кварталу Парижа, чувствуя себя как герой голливудского фильма о войне. Мальчонка в кипе обогнал его на самокате и неожиданно поздоровался. И женщина в пекарне помахала рукой – счастье заразительно.
– Прелестное утро, не так ли, месье?
Еще бы не прелестное!
– Отличное! Отличное утро, мадам! Давно такого не было.
Еще несколько шагов – и книготорговец, таскающий в машину ящики с книгами, прикоснулся к черной традиционной шляпе. Шляпа в Париже – большая редкость, никто не носит головных уборов, а варежки вообще разве что для малышей.
– Бонжур, месье!
Бонжур, бонжур, бонжур! Побольше вам книголюбов!
Адам перебежал улицу Риволи под вой гудков и проклятия водителей – чепуха, в такой пробке невозможно попасть под машину.
В метро сонно и пусто, почти нет пассажиров. Ничего удивительного, одиннадцать часов, нормальные люди давно на работе, и для ланча еще рано.
Женщины у него за спиной обсуждали случай на границе со Швейцарией. Там строят второй путь железнодорожной ветки, взрывают скалы. Что-то пошло не так – и заряд взорвался чуть ли не в руках одного из рабочих.
– Наверняка ангел-хранитель… – сказала одна из женщин. – Чудо какое-то: его отбросило взрывом, и подумайте только – ни одного перелома.
Адам вздрогнул. Финеас Гейдж. Перед глазами возникла картинка из учебника нейрологии. Череп Финеаса Гейджа.
Выскочил из метро и, не обращая внимания на внезапно зарядивший капризный апрельский дождь, почти бегом пересек бульвар и ворвался в дверь исследовательского центра института нейрофизиологии. Тут же наткнулся на Сами – стоит в лобби и разговаривает с одним из сотрудников. Помахал Адаму рукой, но тот даже не остановился.
В кабинете он бросил куртку на спинку кресла и запустил компьютер. Так… гарвардская медицинская библиотека. Большинство материалов уже оцифровано, но попадаются и фотографии пожелтевших страниц, на экране они кажутся очень древними.
Пронзенный череп Финеаса Гейджа. А вот и история болезни. Сентябрь 1848 года, молодой парень по фамилии Гейдж работает на строительстве дороги в Кавендише, штат Вермонт. Стоит бабье лето – индейское, как это время года называют в Америке. Финеас трамбовал взрывчатку в высверленном в скале отверстии тонким стальным пестиком, и произошел взрыв. Пестик пробил ему череп насквозь с такой силой, что пролетел еще несколько метров, прежде чем упал на землю. Самое удивительное – молодой человек выжил. Выжил, но изменился до неузнаваемости. Спокойный, уравновешенный юноша стал агрессивным, жестоким, для него словно не существовало никаких социальных ограничений.
