В Замежной (за мегом, значит, за большой излучиной) пришлось задержаться. Остановились у Варвары Наумовны, или бабки Синегорихи, как зовут ее в деревне. Хозяйка, полная ласковая женщина, которой никто не даст ее семидесяти восьми, заботилась о них, как о собственных детях.
Сима боялась вначале, что не поладит со старухой: у староверов, по слухам, все не так, не по-людски. Зашел в избу — перекрестись, сел за стол, где на разные голоса весело поет до блеска начищенный ведерный самовар, — вынимай свои чашки-ложки. В постный день не вздумай есть скоромного. Староверы народ обидчивый, требовательный, говорили Симе в райцентре.
— А как узнаешь их? — спросила она Замлилова.
Тот усмехнулся:
— В общем, смотри, кому за шестьдесят, тот и старовер. Молодых можешь скидывать со счета.
А Наумовна оказалась чем-то похожа на Симину бабушку — пошутить любит, разговаривая, чаек потягивает целый вечер. И прозвище у нее редкое. Уж не из той ли сторонки на Сулу приехала, о которой отец мечтает? Сима спросила у хозяйки.
— Нет, девонька. Мужика у меня Синегором прозвали. Неприкаянный был. Все какие-то Синие горы искал. Соболя, баял, там видимо-невидимо. Да так и сгинул… Давно. Ребят сама вырастила.
Жить у Наумовны пришлось на молоке да на ягодах. «Мясцо, — говорил, посмеиваясь, Торопов, — пища тяжелая, старит раньше времени. Глядишь, без него подольше поживем».
Послушала старуха его и сказала как-то, словно отрезала:
— Ты не печалься, сынок, не обрабатывай меня, не гневи бога. Есть он или нет, сама кумекаю, хотя в разных там фезеу на семинариях не обучалась. Не нравится старушья еда? Так ведь я не приневоливаю. Некогда мне разносолами-то заниматься. Времечко страдное.
— Я шутя, Наумовна. Не сердись.
Этот вечер, как и предыдущие, закончился бывальщиной.
— Совсем недавно, — рассказывала Наумовна, наливая чай в чашки, — Пута и Сула, две задушевные подружки, одно устье имели. Потому и село ваше Устьянкой зовется. Старик Тиман заметил — старшая, с которой у него полюбовный узелок был завязан, в сторону начала посматривать. Человек ей понравился. Чего ни захочет, на все она соглашается безропотно. Возгордилась своей красотой и богатствами. Любо ей похвалы людские выслушивать. Сула, чего греха таить, тоже в Тимана втюрилась. Мы зовем его стариком, это по-нашему, он в годах, а у них свой счет. Тиман для Сулы, как Николай для тебя, в самый раз пара, — и Варвара Наумовна моргнула Симе. — Парень хоть куда. Ростиком, правда, не вышел, с Уралом не сравнишь, зато на плечи посмотри…
— Я покурить! — Николай накинул на себя куртку.
— Чего уж там, кури в отдушину, только в избу не дыми — дух мутит.
— Разгневается! — парень показал пальцем в запечье.
— Я его занавеской прикрыла.
— Привычней как-то на крыльце…
— Стеснительный он у нас, тихий, — сказала Сима, когда закрылась дверь за Тороповым.
— Нынче, Симушка, только девки стеснительны, да и то до поры!
Сима рассмеялась, смутилась, чай из старинного расписанного жар-птицами блюдца плеснулся на льняную скатерть.
— Все дожжит, — Наумовна посмотрела на окна, покрытые мутной пеленой. — Обложило. То-то поясница болит. Ластится, значит, Сула к Тиману, — продолжала она, сев напротив Родышевцевой и беря в руки спицы. — Он ей подарки подносит. Строг старик, но щедр. Путе-то он богатства скопил. Спрашивает у Путы, чем, мол, твоя подружка хуже? Разве тем, что бедна?
Махнул Тиман рукой и обрушил одну из скал около ключей, где они начало берут. Озеро образовалось. Вокруг него леса вымахали густые-прегустые. В тех лесах зверя-птицы полным-полно. Болотистые редколесья он в топи превратил, чертей в постояльцы взял, чтобы, значит, люди не совались туда. Снегу там к весне — сохатый тонет. И деться этому снегу некуда, окромя как в Сулу паводком бежать. Сразу ожила вода в этой речке. Луга по-другому зазеленели. Разнотравье поднялось в твой рост. Расхорошела Сула, разрумянилась, цветной сарафан справила, писаный платок на плечи набросила, духами на волосы побрызгала — у Тимана этой, как ее, парфумерии видимо-невидимо, чего душа пожелает. Ну чем не красавица? Ручьи, значит, к ней, как ребята за девкой, со всех сторон сбежались, завлечь пробуют. Куда там! Не насмотрится на милого дружка, о нем только и поет с утра до вечера, с ним только и шепчется все про любовь да про любовь.
А Пута, которая все запутала, с которой все и началось, отвернулась, видя это, от подружки, пробила себе новое русло, но его с каждым годом камнями, илом да топляками заносит. Пески появились, остров растет, хоть обратно беги, в ножки Тиману кланяйся. Проучил Тиман гордячку!
— А дальше?
— Заговорила я тебя. Где Николаша-то?
— На повети, знать. В сено забрался.
Симу старуха уложила, как обычно, в горнице, на пол, на мягкую лебяжью перину, что досталась ей свадебным подарком еще от деда. Как на такой не проспишь подольше! Даже царевна, что горошину заприметила, спала бы на такой перине до обеда.
