Свет луны падал через окно на медную и эмалированную посуду, разложенную на полках в передней комнате. Тарелки, миски, поварешки — все у Наумовны на виду. Иначе нельзя, в наших краях достаток определяют не по мебели, а по посуде. Чем больше ее и чем дороже она, тем зажиточней считается хозяин. Иная тарелка сто лет на наблюднике пролежит, лишь бы блестела, лишь бы глаза у гостей разбегались. А щи хлебать можно из деревянной, как сосед Савва делает… Так издавна повелось.
Луна, обойдя соседний дом, снова заглянула в переднюю, свет ее упал на разметанные волосы девушки.
Сима вздрогнула, пробормотала что-то во сне, с головой залезла под одеяло.
Широко раскинув руки, на повети — большой пристройке к дому, где хранят сено, — лежал Торопов. Наумовна позаботилась о нем, дала на всякий случай овчинную одевальницу, в которой и на снегу спи — не замерзнешь. После дождя на сеновале было прохладно, сено пахло смесью пряных трав. Подумалось Николаю, что, не работай он в инспекции, косил бы где-нибудь сейчас по утрам густые в рост человека травы, метал бы зароды в жаркий полдень, а когда дождь — возил бы траву на силосование. О матери вспомнил, о ее просьбе поскорей молодку в дом привести. «Заждалась. Хочется внучат понянчить».
В зыбке еще, знать, качается невеста Николая Торопова, младшего рыбинспектора. А Синегориха про любовь бает… Любовь? Врут люди. Никакой любви нет. Блажь!.. Насмотрелся парень, как живут соседи… Куда ни посмотри — разводы кругом. Жениться всякий дурак сумеет, а жить… Вот новый дом построить — это да! Старый стал совсем никудышный. Потом можно и невесту подыскивать. Много их в деревнях, как морошки на Петровом болоте, куда в детстве с ведрами бегал. Бери, какая приглянется. Успеется с этим. Мать вон Маруську метила. Какая она невеста, Маруся. Разве что вместе в школе учились. Колобок! Каты-покаты… Тоже выдумала мать!
Снова ударил ветер, налетел дождь, но весь дом уже крепко спал, лишь оторванный край тесины на крыше то и дело стучал поскрипывая.
Наумовна загремела ухватом. Сима открыла глаза, сладко потянулась.
— Спи. Рано еще. — Наумовна вытащила из печки сильно подгоревший хлеб. — Пока коровушку доила, чуть все не сгорело, корки-то тю-тю…
Сима улыбнулась. Ей приснилось что-то хорошее-хорошее, а вспомнить не может. Она тряхнула головой, собрала волосы в пучок, стащила с табуретки кофточку.
— Вставай, соня! Не замерз там? — послышался со двора ее голос.
Варвара Наумовна, хлопоча у печки, посмеивалась. Она еще не успела забыть свои молодые годы, помнит, как и с чего все начинается.
— Вставай, помочь старухе надо! — вполголоса сказала Николаю Сима.
— Иду! — Торопов тут же взял на себя хозяйские заботы: сбегал к Суле за водой, наколол дровишек про запас, помог старухе проводить корову на поскотину, привязал овец на густую отаву неподалеку от деревни.
Сима, прищурившись, глядела, как ловко у него все получается. «И не спешит как будто, а в руках все спорится», — подумала она. Родышевцева стала понимать характер северян и начала по-иному смотреть на своего молчаливого помощника.
— Долго пробудете на Белом? — спросила хозяйка. — Когда ждать-то?
— Сколько займет, Наумовна! — Сима подтянула ремень полевой сумки, свисающей с плеча, и махнула рукой.
донеслось с опушки леса. Удаляясь в глубинку к Белому ручью, уводила Родышевцеву и Торопова проселочная дорога.
Обследовав по Белому несколько ям, где водились лишь окушки да жиганы[6], они вышли к устью Гусиного ручья, вытекающего из непроходимых болот.
Путь пересекла широкая, плотно выбитая тропа. Сима остановилась, задумалась, куда ведет. Лайка, бежавшая с ними от самой деревни, присела, повернула в сторону девушки морду с черной постоянно шевелящейся кнопкой на кончике носа, будто спрашивая, можно ли сворачивать?
Осока неожиданно зашевелилась. Из нее показалась лобастая морда чужой рослой собаки белесой окраски с поджарыми боками. Чужак ткнул носом в бок лайки.
— Ну-у! — Но чужак и ухом не повел на окрик девушки, только клыки показал. — Ко-о-ля!
— Иду!.. Тишина.
Поблизости, скрытая осокой, заскулила лайка. Прибежала, жмется к ногам Симы, жалобно повизгивает.
— Вон та, чужая. Видишь? — Сима показала Торопову на пригорок. Один за другим прогремело два выстрела. Раздался протяжный вой.
— Выводок тут…
— Чей выводок? — Родышевцева не поняла.
— Волки. В деревне надо сказать, ближе к холодам овец начнут резать. Не бойся, нас они не тронут.
