Приезжие — народ избалованный, понимающий: нет мужика — нет хозяйства. Им бы лишь перезимовать в тепле и весной снова податься куда-нибудь. А бабы рады… Таких молодцов у нас зятьками зовут.
Есть тут такой Быстров, парень с бегающими глазами. И походка разболтанная, словно туловище на шарнирах. Уже виделся с ним Замлилов. Встретил на берегу около лодки, в которой лежала рыба — сиги. Сетей, правда, не оказалось.
— Ваша работа? — спросил Игорь, брезгливо окинул взглядом телогрейку, рваную, давно не стиранную; из кармана торчало горлышко бутылки.
«Из колонии недавно», — подумал он.
— Я-то при чем, гражданин начальник? С тракта иду. Перекиньте на тот берег.
Мало ли лодок стоит на берегу. За сеном приезжают, за пачей — ветками ивняка для кроликов, удить на озерах, за смородиной. Без хозяина не конфискуешь. Но Замлилов решился взять лодку на буксир: найдется хозяин — придет. Посудина как-никак сотню стоит, не меньше.
Когда причалили к берегу, Быстров ловко выскочил из лодки, присел на камень. Уголки губ у него дрогнули. Две кривые морщины спустились по скулам.
Морщины, если вглядеться, о многом говорят: такие бывают у людей озлобленных на все и вся…
— Значит, нет? — переспросил начальник инспекции у Шишелова. — Быстров сам по себе?
— Выходит, что нет, Игорь Николаевич.
— Кто же хозяин лодки, почему не приходит в инспекцию?
Шишелов умолчал об одном: еще до приезда Замлилова в Устьянку он не раз сиживал с Ивашкой Быстровым за одним столом, красной рыбой закусывал — тогда был ход «яровой» семги.
Одиннадцать актов. Одиннадцать штрафов за неделю. Как же отличить матерого браконьера от случайного, преступление от ошибки? С Чуклиным ясно; у таких рыбацкая кровь по жилам бродит, по ночам не дает спать, таким не рыба нужна, а у костерка посидеть. Разве настоящий браконьер станет напротив села огонь разводить и рассиживаться? Трудно людям менять привычный уклад, еще не раз встретятся Замлилову парни, хмельные от свежего ветра, от стука уключин и поплавков, качающихся на волнах. Эти войдут в рамки, по-новому жить начнут, привыкнут сдерживать себя. А те, неизвестные? Они иного склада. Ускользают из рук, как рыба из невода, пользуясь и темнотой, и тем, что катера инспекции тихоходы. У них наверняка на корме лодки две «Москвы» подвешены. Проморгали летом во время «яровой». Началась осенняя миграция лосося. Теперь не зевай! От берегов Норвегии семга за какой-то месяц промахнет тысячи миль, войдет в устье Печоры и, перескакивая через хомута омулевок, минуя ящики ставных неводов, от которых в низовьях деться некуда, устремится к таежным речкам на нерестилища.
— Но зачем же Быстров ездит в Сулу? Что ему делать там? Где работает? — спросил Замлилов.
— Случайным заработком пробавляется. Вдову отыскал добрую. Вроде как на поруки его взяла после того, как в экспедиции проворовался, — сказал Шишелов.
— Пригляд держать надо! Тут что-то не то, — Замлилов посмотрел на окна, за которыми снова был вечер, и вздохнул. Скорей бы Фаня приезжала, чувствовал бы, что дома ждут. И столовая опять закрыта. Всухомятку придется ужинать…
— Не, что ты ни говори, а меня, старика, трудно убедить. Не умеете вы хозяйничать, больше языками чешете! — Кузьмич сидел на завалинке, опираясь о палку, и, потряхивая куцей бороденкой, беседовал с квартирантом, вел, как он любит выражаться, пользительные разговоры.
Случилось так, что после первой встречи у дебаркадера они стали друзьями. Егор Шишелов помог. Когда зашел разговор о квартире, он хмыкнул:
— Вас уже взяли на постой!
— Кто?
— Кузьмич! Все село говорит. Нет разве?
— Мы о таком и речи не вели.
— Тогда сходить нужно. Один живет. Есть у него комнатушка.
Дома в Устьянке растут, как грибы после дождя в сосновых борках. Красивые, с верандами и широкими «тальянскими» окнами, что полюбились северянам, с кустами смородины и рябины у завалин; они радуют взгляд. А жилья не хватает. Не потому, что нет. Просто не хотят люди тесниться, как раньше. Григорий Кузьмич Кожевин встретил Игоря равнодушно.
— Разве только боковушку. Она у меня за клеть. — Шишелов снял замасленную кепку, попросил «сделать одолжение», надо же человеку где-то поселиться.
— Табашник?
— Не балуюсь, — в тон старику ответил Игорь.
— Все так говорят, а пусти в дом — зачадят фатеру, пить начнут, водить там всяких по ночам, ходи потом отпирай дверь.
Но все же смилостивился: считал Замлилова старым знакомым.
Запросил старик пятнадцать рублей, хотя тут же оговорился:
— Дороговато оно, но не приневоливаю. Фатера мне и самому нужна.
Замлилову ничего не оставалось, как согласиться. Торговаться он не умел. Про чалдонскую скупость тоже слыхал.
В тот же день хозяин убрал из боковушки старые малицы, гнилые концы рыболовных сетей, веревки, ящики с гвоздями. В доме нашлась пара табуреток, деревянная кровать. На пол хозяин бросил оленью шкуру вместо ковра.
Они вместе оклеили комнатушку. Старик смотрел на большие серебристые листья, раскиданные по обоям, и глаза его маслено блестели:
— Как в купеческом терему стало. Полтину, брат, за кусок отдал?
— Бери дороже, Кузьмич!
