Даже в темноте вижу, как сдал он за последнее время. Голова белой стала, кудри его заметно поредели, спина ссутулилась. Было с чего. Всю войну прошел человек. Да и после войны жизнь нелегко давалась.
— Ну за встречу, значит. Еще разок, — отвечает отец. — Будь здоров. — Неожиданно добавляет: — Я тоже тут часто бываю, хотя сенцо страдать давно перестал. Годы не те. Когда с войны пришел, с Тимой в первый же вечер на Яму поехали. Добрая память ему. Славный мужик был. Сделай столько добра людям, сын, — короткой жизнь покажется.
— Кусты, пап, вроде около бора поредели.
— Не был еще там? А ты сходи утречком. Погляди. Калтуса-то осушают, кустарник выкорчевывают. Тут такие дела заварились… Сколько лугов новых заимели за счет бросовых земель.
Я сижу и думаю: не обидел ли мать, ведь дома и суток не провел с приезда, тут же на озеро махнул. Утром — домой. Должна понять, что есть у нас свои мужские разговоры, свои раздумья, о которых знаешь только сам, своя жизнь. Когда устану, мне хотелось бы вернуться в эти места, тут закрыть глаза и остаться в памяти не только сверстников, но и внуков. Вернуться к той самой земле, где родился, вырос, начал пробивать свою тропку в жизнь. И как не вернуться, ведь это — своя земля, дороже которой нет ничего на свете, ведь это — то самое, что мы зовем Родиной, малой родиной, без чего человек нищим в душе становится.
Мать поймет, ведь неспроста она в своих письмах так часто упоминает про Яму, пишет, как идет сенокос, кто рыбачит на озере, кто весновал в избушке, кто осеновать в бору собирается.
— Ш-ш-ш! — Отец трогает меня за рукав куртки. — Гляди!
Не спеша, молча, переваливаясь с боку на бок, важно шествуют через веретью утята. Остановилась утица на какое-то мгновение, ослепленная светом костра, потом отошла в сторонку, крякнула и, словно поняв, что ничего плохого мы не сделаем, повела деток дальше.
— На большую дорогу выбираются. Скоро начнут силу крылья пробовать, — говорит отец. — А ты надолго к нам?
— Жаль, отец, что всего на неделю. Проездом заскочил. Но я еще обязательно приеду.
— Редко мы встречаться стали. Разлетелись все в разные стороны. Свои заботы, свои дела. А у нас с матерью здоровьишко сдает. Старимся. — И он вздыхает.
…Я еще вернусь на Яму, еще не раз вернусь в ее тихие закутки, к широким плесам, не раз взмахну веслами и поплыву с отцом из одного конца озера в другой, как через всю жизнь. Так же будет сгущаться темнота, будут лететь к небу искры костра, бурлить наваристая щерба в старом котелке, пахнуть разнотравье. Так же будут блестеть над уремой зарницы, напоминая нам, что и у осени есть своя красота, только надо понять ее.
И теперь не знаю, каким ветром занесло меня в этот город. Считая себя коренным северянином, ни разу не был здесь до этого года. Может, вспомнилась юность, к олешкам потянуло, к дымкам далеких стойбищ? Отсюда теперь до побережья рукой подать, по всей тундре буровые заложены, даже на островах нефть ищут. Как бы ни было, а я воспользовался воздушным мостом и оказался в тундре, встретил там старых знакомых, зачастил с ними на дальние буровые, да и застрял там не на месяц, а на годы, чуть ли не старожилом Приполярья стал, все чаще употребляя в письмах к друзьям слова «наш город». И еще несколько лет прошло. В одну из белых ночей, когда в палисаднике родительского дома по низовой Печоре зацвела черемуха, а буксиры тянули по реке тяжелогруженые баржи с оборудованием для экспедиций, стройматериалами, прочитав письма друзей, я как бы заново оказался в краю непуганых птиц, как совсем недавно называли Север, немножко взгрустнул, что не могу вылететь туда, и рука непроизвольно вывела на чистом листе бумаги: «Еще стояли холода».
…Еще стояли холода, рабочие перевалочной базы после смены все так же протягивали руки к электроплите, хлопая рукавицей о рукавицу, и лишь после двух-трех стаканов горячего и густого, как ликер, чая, сбрасывали с плеч полушубки.
Зима не хотела покидать тундру, хотя уже кончался апрель, вот-вот месяц Водолея нагрянет. Но жизнь на перевалочной базе круто изменилась. Вместо трех-четырех вертолетов здесь стали принимать за день по двенадцать — пятнадцать машин, и уже редко кто из рабочих использовал положенные восемь суток отдыха в городе. Даже Толя Саржанов — рослый, цыгановатый парень, по которому сохли сердца городских девчат, лишь вздыхал, заглянув в радиорубку, и просил радиста соединить его с городом, хотя бы на минуту.
— Заело, — смеялся тот. — Вот и ты на крючок попался, а твердил… Ладно, соединю, но ненадолго. Каналы перегружены. Да хозяйство осмотри, за старшего остался. Чует мое сердце — начальство сюда собирается.
Радист оказался прав. Через несколько дней на базу прилетел начальник экспедиции с группой инженеров. Он внешне ничем не отличался от рабочих — такой же поношенный полушубок на плечах, лисья шапка, кирзовые сапоги с войлочной подкладкой, но чувствовалось: это хозяин, взгляд его все неполадки подмечает.
