— Вы сквозь землю видите ее или по запаху определяете? Как мой Лыско: стоит из города вернуться — неделю хозяина не признает, в сторону морду воротит. Не нравится ему запах ларька, где все «бормотухой» пропахло.
Когда услышал про Грешную, засиделся Петрович с начальником допоздна, пригласив его, как обычно, домой. Всего, о чем они говорили, не перескажешь, но о привязанности старого рыбака к этой речке я знаю давно.
Верно подметил Сибирцев: напрасно искать в наших, некогда глухих местах, урочища, куда не ступала нога человека. Их попросту нет. Куда бы ни заехал, куда бы ни забрел, ни залетел, всюду встретишь людей, занимающихся будничным трудом. Они приветливо пожмут тебе руку, пригласят к столу, но ничуть не удивятся твоему появлению на их горизонте. И среди новых знакомых обязательно встретишь кого-нибудь из коренных северян, знающих тут каждую тропку, каждый ручеек, каждый перекат по реке. Они, эти старожилы, не раз оказывали помощь геологам. Имена многих из них стоят рядом с именами крупных ученых. И Мартюшев сопричастен к поискам, хотя несколько иным, чем у Сибирцева. Мы с ним давние знакомые, немало семужьих мысков на тонях обсосали в осенние путины, когда помоложе были. Встретились неожиданно через много лет на перевалочной, руки друг другу на плечи положили: мол, время-то как летит, и опять будто не расставались. На людях: по имени-отчеству, а наедине он меня, как и раньше, Чернышем зовет. Только выбранную мной дорогу несерьезной считает: мол, радио зря бросил, там на виду был и пользу какую людям приносил, а тут вздумал книжки писать. «Да когда твои книжки к нам попадут, куда и птица не всякая залетает, — усмехнулся он, но тут же добавил: — Ну-ну, не сердись, это я так, по простоте души. Почитываю газеты. Встречал твое имя. Только канитель не вей, не наше это с тобой дело».
…В мае голодного сорок второго медленно двигался по бугристой тундре олений аргиш[8]. Еще накануне казалось, что солнце стремится совладать с холодами, путь предстоит, хотя и не близкий, но обычный. Снега ярко блестели под солнцем, из полузаметенной ими еры взлетали куропатки. Птицы еще не сбросили меховых «штанов», но уже приоделись для брачного пира в пестрый наряд, и только рулевые перья хвоста, окрашенные в черный цвет, выдавали их. Олени легко тянули тяжелогруженые нарты по твердому насту. Трое рабочих, ихтиолог за старшего да ясовей — вот и вся экспедиция.
На нартах, прочно увязанные веревкой-травянкой, лежали сети, кухонная утварь, инструменты — топоры, пилы, пешни, без которых на новом месте как без рук, скудный запас продуктов. Даже туристы отправляются теперь в путь куда лучше снаряженные, чем эти, ехавшие по тундре люди, среди которых равным считался мальчишка лет тринадцати, Ваня Мартюшев. Низкие берега с зарослями ивняка и карликовой березы, перемежающиеся холмами, были привычны его глазу: вырос в тундре.
Много лет спустя он скажет:
— Сколько отец на побережье изб понастроил, каждую весну на новое место выезжал плотничать, а пожить ему, пожалуй, ни в одной не довелось.
Прока Лагей уверенно вел аргиш вдоль побережья на восток. Худющий, в чем душа держится, с постоянно слезившимися глазами, с табакеркой в руке, то и дело подносящий пальцы к носу, славился старик оленевод как лучший проводник Большой Земли. Куда и кого только не возил он на своих олешках. Вертолетов в то время еще не было, о них даже не мечтали.
Еще накануне они радовались легкости дороги, а утром тепло пало, да какое. Олени по брюхо проваливались в сырой снег, с трудом выбираясь из него и вытягивая нарты с поклажей. Старший группы ихтиолог Сергей — тихий, молчаливый мужчина лет тридцати, что даже и днем не мог обходиться без очков, помогая вытаскивать нарты, повторял:
— Ничего, Петрович, доберемся. К Северу идет.
С его легкой руки Ивана Мартюшева с тех пор и зовут Петровичем.
— Откроем новые угодья, промысел развернем. Рыба ой как нужна. На нас в городах надеются. И дичи можно заготовить. То ж подспорье. На худой конец чаек начнем добывать — все мясо. Значит, избу на Грешной твой батя рубил?
— Он! Писем давно нет. Мать совсем высохла, — как взрослый, отвечал зуек Иван.
— С такой семьей высохнешь. Восьмеро вас. Тяжело матери. А ты совсем мужиком становишься. Учиться бы… — развел руками ихтиолог, — но… понимаю… все понимаю.
— Кто семью кормить станет?
— Да-а-а! А если с нами до осени останешься?
— Возьмете?
— За главного снабженца у нас будешь. Моим заместителем, так сказать, за главного рыбака.
— Зуек! — добродушно усмехнулся Кирик, узколицый парень лет двадцати с заломленной шапкой-ушанкой. — Рыбак из него, что из меня…
— Сам ты зуек! — оборвал Кирика Петрович. — Еще посмотрим. Я на тонях еще с дедом бывал… А ты… Сам-то — вон какой дядя, а все Кирик… Кирик… — И парнишка показал ему язык.
Виктор, полная противоположность Кирику — небольшого роста, коренастый, рыжеватый, всегда с улыбкой на пухлых губах, поддакнул:
— Во-о-о! Так его. Правильно, Петрович! Еще посмотрим.
