– А что? Дельно сказано, – произнёс Гусев. – Иначе из положения не выйти.
– Убить – дело не хитрое, хоть завтра сделаю, – загорелся Поярок. – А дальше что?
– Дальше? – Гусев задумался… – Бежать Василию в Вологду надобно. Брать казну. А за червонцы многое сделать можно.
– Одному бежать боязно, – поёжился Василий. – Коли батюшка догонит, да в оковы посадит?
– У князя Палецкого полк есть, – опять тихо молвил Щавей Скрябин.
– Поможешь, Иван Иванович? – Еропкин поднялся с места и подскочил к Палецкому.
– Помогу, – Палецкий Хруль побледнел, поднялся и пошёл к двери. Казалось, ещё немного, и он упадёт в беспамятстве.
Василий бросился за ним:
– Ты куда Иван?
– Плохо мне, – ответил Палецкий, держась за косяк двери.
– Ну, нет, с такими помощниками заговоры не делаются, – Софья встала из-за стола. – Тут по-другому надо. – Она хотела что-то добавить, но передумала. – Ну да ладно, язык держать за зубами. Только за одни разговоры такие головы лишиться можно.
Зачастили к Софье заговорщики. Чуть не каждый день собираются в светлице царевны. Иногда и у княжича Василия сойдутся. Там уж дают волю фантазиям.
Больше всех горели глаза у Еропкина. Надоела «рюриковичу» тихая, сонная жизнь, наконец, ощутил он себя в водовороте событий. Приободрился и Гусев, мнил уже себя наместником московским при Великом князе Василии. Поярок – тот метил в бояре, хотел быть таким, как старший брат его Ощеря. Щавей Скрябин видел себя на месте дьяка Курицына, в управлении всеми зарубежными делами. Фёдор Стромилов, принёсший весть о венчании Дмитрия, топтался в нерешимости: прислужников при Великом князе много, голова кругом идёт. Только Палецкий Хруль не мечтал ни о чём. Чем больше воспалялось воображение заговорщиков, тем ниже опускал он свой увесистый нос, тем меньше казалась его сгорбленная под тяжестью дум маленькая фигурка. Хоть и молод был, понимал: укрепившуюся за почти сорок лет княжения Иоанна Васильевича власть наскоком не взять.
Выбрали как-то момент, когда Софья заперлась в спальне с бабками-травницами – пудру для лица приготовляла царевна – да подались к княжичу. Решили клятву дать – стоять за Василия, не щадя живота своего.
– Ты сам-то веришь в свою звезду? – спросила царевна у сына, когда все разошлись.
– Верить не верю, а действовать надо, – ответил Василий. – Решили в субботу седлать коней и бежать в Вологду.
– Погубишь себя, сынок, – Софья утёрла накатившуюся слезу. – Не торопись. Характер у батюшки твоего переменчивый. Утрясётся. Всё будет по-нашему. Потерпи. Вот увидишь. Задумала я на него умягчающим зельем влиять. Воля и ум от него слабеют. А довершат дело беседы о бессмертии души, которые я велю вести с батюшкой врачу Николе Булеву и духовнику Митрофану. Главное, отодвинуть от него злых советников: Патрикеева-князя да Курицына-дьяка.
– Нет, – упрямился Василий. Он поднялся с кресла и подошёл к окну. – Мне уже двадцать лет, Дмитрию только пятнадцать. Моложе меня он и здоровья неслабого. Правы Еропкин с Гусевым. Вовек мне великого княжения не дождаться!
Софья подняла глаза. В оконном проёме в сиянии лучей её Василий казался выше и стройнее.
«Статен и хорош, очень похож на меня лицом», – думала царевна.
Какая – то голова вдруг мелькнула в окне за спиной сына. Царевна словно потеряла дар речи, стояла с вытянутой рукой.
– Смотри, сынок.
Василий бросился к окну.
Чёрная тень метнулась за угол дворца.
– Быть беде, – прошептала царевна. И не ошиблась.
Утром к спальне Василия поставили приставов. Дворецкий Шастунов передал Софье слова мужа: «Без надобности из дворца не выходить. Мне на глаза не попадаться». Тот, кто видел в те дни Великого князя, диву давался – в одну ночь его голову и чёрную, как смоль, бороду, словно инеем подёрнуло, а какая буря в душе у него бушевала, знает только сам Великий князь да Бог.
– Готовить венчание Дмитрия, – только и смог он вымолвить Иоанн Васильевич. – Нет у меня ни жены, ни сына, – повторил он горестно несколько раз.
Баб – ворожеек и колдуний, что ходили к царевне Софье, утопили без суда и следствия. С заговорщиками было поручено разобраться архиерейскому суду во главе с новым митрополитом – Симоном. Зосиму Великий князь не так давно устранил от дел, якобы за пьянство. Суд был скорый и правый. Приговор вынесли, согласно новому Судебнику, принятому накануне. Арестованные во всём признались под пытками.
27 декабря на льду на Москва-реке провели казнь: Стромилову, Гусеву, Скрябину и князю Палецкому отсекли головы, Афанасию Еропкину и Поярку отрубили руки, ноги и головы. Осуждённые приняли смерть мужественно. Только князь Палецкий Хруль кричал истошно, когда стрельцы вели его под руки на лёд Москва-реки.
С венчанием Дмитрия – внука медлить не стали: назначили на 4 февраля 7006 года. Царевну Софью и Василия не пригласили.