«Через несколько месяцев – так пишет немецкий историк «всенародно сожгли в Ревеле одного россиянина, уличённого в гнусном преступлении, и легкомысленные из тамошних граждан сказали его единоземцам: мы сожгли бы и вашего князя, если бы он сделал у нас то же. Сии безрассудные слова, пересказанные государю Московскому, возбудили в нём столь великий гнев, что он изломал трость свою, бросил на землю и, взглянув на небо, произнёс: Бог суди моё дело и казни дерзость». А наш летописец говорит, что ревельцы обижали купцов новгородских, грабили их на море, без обсылки с Иоанном и без расследования варили его поданных в котлах, делая несносные грубости послам московским, которые ездили в Италию и Немецкие землю. Раздражённый государь требовал, чтобы ливонское правительство выдало ему магистрат Ревельский, и, получив отказ, велел схватить ганзейских купцов в Новгороде. Их было там 49 человек из Любека, Гамбурга, Грейфсвальда, Люнебурга, Мюнстера, Дортмунда, Билефельда, Унны, Дуйсбурга, Эймбека, Дудерштадта, Ревеля и Дерпта».
Царевна Софья в отсутствие мужа не дремала. Сеяла если не смуту, то сомнение в душу семнадцатилетнего Василия.
– Матушка, я ведь не имею права на трон, – говорил Софье сын. – Сказывали мне бояре отца моего, Ряполовский и Ромодановский, что Божьим изволением от наших прародителей повелось, что отцы наши, Великие князья, сыновьям своим старшим Великое княжение давали. Старший сын у батюшки, вестимо, покойный Иоанн Иоаннович, он и был наследником и соправителем батюшки. Теперь, говорят, наследовать ему должен его старший сын, а он у него один – и старший, и младший – Димитрий.
– Не верь, Васенька, боярам отца своего, – учила сына Софья Фоминична. – Невзлюбили они меня из зависти к нашему древнему роду цареградскому. Хотели они жену батюшке другую, московского боярского рода, чтобы был он высшим среди них, а не высшим над ними. Наша власть от Бога, а не из рук боярских.
– Как не верить, матушка, – возражал Василий. – И не в боярах дело. Вот батюшка Дмитрия с собой в Великий Новгород взял, а меня в Москве оставил. Все говорят, Дмитрий наследником будет, его батюшка соправителем сделает.
– Да как же соправителем, ему же только пятнадцатый годок пошёл? – отвечала ему матушка. – Есть у нас ещё годок другой, помудруем, переменит он мнение своё. Ты ведь тоже старший сын, а Димитрий всего-навсего племянник твой.
– А не захочет батюшка нас послушать?
– Не захочет, управу найдём.
– Как это? – испугался Василий.
– Ты многого не знаешь, Васенька. Отец твой груб со мной стал. Оперился под сиянием золотых лучей цареградских, что от меня исходили. Манеры перенял, осанку, гордость. Теперь не нужна я ему. Обидно мне, что и дитятко моё ни во что не ставит.
– Матушка, а говорят, батюшка тебе не простил бегство на Бело озеро, когда хан Ахмет на Москву наступал.
– Что ты знаешь об этом? – рассердилась Софья Фоминична. – Спросил бы воеводу Ивана Салтык – Травина, он бы тебе порассказал о моём бегстве.
– Прости, матушка, – Василий прослезился. – Не думал, что пересуды глупых бояр так затронут тебя. Салтык – Травин ведь в опале у батюшки был. Да и умер, поди. Давненько о нём не слыхивал.
– В опалу попал, – Софья вздохнула, – потому что много знал о тех делах. А вот двоюродный брат его Тимофей Скряба Травин точно всё тебе скажет. Они вместе в походы на Югру, Казань и Вятку ходили. Салтык Травин по судовой части большой мастер, а Тимофей Григорьевич – тому в пешем бою не было равных.
Василий беспомощно развёл руки в стороны.
– Тимофей Григорьевич с батюшкой в Великий Новгород отбыл, – сказал он. – А сын то его, Щавей Скрябин, у меня при дворе.
– Сын то может не знать, – Софья призадумалась.
– Да что ты, матушка, в прятки со мной играешь! – вскликнул Василий. – Неужели думаешь, словам твоим не поверю. Нет в мире никого, кому больше бы верил, чем тебе!
– Ну ладно, – согласилась Софья. – Сам попросил. Пеняй на свою голову, если что не так.