С уступа на уступ перепрыгивал молодой человек легко и свободно, не страшась бездны. Кто он? Альпийский пастух? Горец? Рудокоп из швейцарских серебряных рудников?
Юноша протянул королю руки, вытянул его наверх и указал путь в долину, путь, возвращающий к жизни.
Юная Тратцберг, придворные кавалеры и дамы, епископ Инсбрука, егерь и охотники, простой люд – все ликовали, когда король, хотя и обессиленный, но всё же целый и невредимый, подошёл к ним, одетый в серо-зелёную куртку из грубого полотна, пропитанную потом и страхом за свою жизнь. Не было на нём только охотничьей шляпы – она навсегда осталась лежать на дне глубокого непроходимого ущелья.
В суматохе никто не обратил внимания на скромного юношу. Спаситель короля, альпийский пастух или рудокоп, а может, человек другой профессии затерялся в толпе. И никто не узнал, кто, собственно, это был.
Максимилиан, разумеется, ничего не забыл. Он был уверен: на его долю выпало спасение свыше. Преисполненный благодарности, он упал на колени, и все, кто толпился вокруг него у подножия горы Мартина, последовали его примеру, вознеся хвалу Господу.
Рассказчик взглянул на собеседника. Юноша, до последней минуты с трепетом внимавший каждому его слову, не выдержав напряжения, уронил голову на стол и спал счастливым сном.
Юрий Траханиот в сопровождении слуг вышел из харчевни. Он шёл по узкой, мощённой крупным булыжником улице, мимо аккуратных каменных домов с островерхими крышами, освещёнными тусклым светом масляных фонарей. Как нужно любить своего короля, думал Траханиот, чтобы с такой теплотой говорить о нём? Способен ли русский народ так любить своего государя, Иоанна? Он не находил ответа. Служить – да, в страхе быть наказанным за малейшую оплошность, но любить? Вряд ли наш народ способен на такую умилительную любовь.
Переговоры с Максимилианом длились три недели. Всё было исполнено согласно наставления Великого князя: текст союзной грамоты не изменён, клятвы принесены, печати подвешены. На постоялом дворе «Семь петухов» в Регенсбурге русские послы готовились отметить успешное окончание посольского предприятия. Запасы, привезённые с родины, за девять месяцев, что послы находились в Германии, солидно поубавились. Решено было заказать стол у хозяина постоялого двора. Соперничать с Георгом Богатым, памятуя о его, знаменитой на всю Европу, свадьбе не приходилось возможным, но всё же…
В центре стола гордо возвышался тушёный гусь с яблоками. Рядом – огромная сковорода с ещё дымящимися жареными свиными ножками и кислой капустой. Для поднятия аппетита слуга поставил возле каждого едока тарелку со свиными сосисками и пивом. Остальные блюда ожидали своей очереди на кухне, где трудились три опытных повара и пять проворных помощников-поварят.
За столом сидели четверо: послы Траханиот, Кулешин, Халепа и подьячий Юшко. По гостиной разносился стойкий аромат жареного мяса и тушёной капусты.
– Запах приятный, – повёл носом Иван Халепа и, потирая руки, подмигнул подьячему Юшке. Тот вдруг потянулся к штофу с пивом и махом осушил его до дна, в конце, между прочим, поперхнувшись и закашлявшись.
– Что это ты, батюшка? – осадил подьячего Кулешин. – Есть же какая-то субординация. Есть старшие, в конце концов.
– Мне теперь всё равно, – произнёс Юшко обречённым голосом.
– Да, други мои, – объявил Халепа, – не хотел говорить, праздник портить, но безобразиями сего недоросля вынуждаем я омрачить ваше настроение.
Послы, как по команде потянулись к чёрному пенистому баварскому пиву и осушили свои штофы.
– Да, – продолжил Халепа, не взирая на послов, пытавшихся не омрачаться и не брать во внимание многозначительность его речи. – В наши дружеские ряды затесался некий бумажный червь, который вместо того, чтобы опрашивать купцов на пристани, как было поручено ему мною, и выведывать секреты немецкие, завёл крамольные тетрадки, в коих вознамерился… – тут, не находя слов Халепа остановился и махнул рукой. – Впрочем, почитаю, – он строго посмотрел на Юшку и вынул из-за пазухи пачку листов, аккуратно сшитых суровыми нитками.
– Писано третьего генваря в Нюренберге, – начал он басом. – Проезжая этот славный город, удивлён красотой ратуши, домами горожан и купеческого собрания, высотой шпилей немецких церквей. Вот и отметили мы Рождество Христово на чужбине. На улицах города весело, а в сердце моём хладом веет.
Халепа сделал паузу и выразительно посмотрел на сотрапезников. Кулешин и Траханиот с ожесточением грызли свиные ножки.
– Каково назначение человека? Зачем дана ему жизнь и зачем её у него отнимают? Почему никто не стремиться в рай, а желает плоды жизни земной вкушать? Штуденты университета из городка Альтдорф устроили шествие с факелами, во главу которого поставили чучело страшного старика по имени Руперт. Лица у всех вымазаны сажей, у иных спрятаны под страшными рогатыми масками.
– Чепуха какая-то, – произнёс Кулешин. – Дай-ка мне, – он пролистал тетрадку и вдумчиво прочитал вслух: