Ехали небыстро, но удержаться на лошади без седла было трудно. Несчастные делали это, кто как мог. Одни полулежали, держась обеими руками за бока лошади, другие умудрялись ухватиться за хвост, иные, что было труднее всего, пытались нащупать сзади, за спиной, гриву своей лошадки и что есть сил уцепиться за неё. Если кто не удержался и падал, того поднимали стражники, ехавшие по сторонам. Народ давился от смеха, свистел, кричал, хлопал в ладоши, топал ногами.
Когда лошади поравнялись с толпой, к каждой подошёл стрелец и взял под уздцы, чтобы стояла смирно. Среди несчастных заметил я попа Дениса, дьяка Гридю, Самсонку, попов.
Вновь затрубила труба. Глашатай сделал шаг на помост и зачитал указ Великого князя государя нашего Иоанна Васильевича, в котором значилось, что не признавали осуждённые Иисуса Христа и Божью Матерь, над иконами надругались, не верили в Троицу, книги богохульные читали и потому отлучены от церкви и преданы суду и бесчестию. Рядом с помостом в креслах сидели Владыка Геннадий, архимандрит Волоколамского монастыря Иосиф, посол Делатор и наместник Юрий Захарьевич, сзади них – священники, купцы и знатные горожане.
Когда указ зачитали, еретиков сняли с лошадей, связали руки. К каждому подошёл стрелец с факелом и поджёг колпак на голове. Береста вспыхивала ярко красным огнём, вызывая муки и дикие крики несчастных.
Теперь народу было уже не до смеха. Жутко было видеть, как людей чуть живьём не сожгли. Некоторые плевались в сердцах, иные вовсе уходили, не выдержав такого зрелища.
По взмаху руки Владыки костры на головах потушили. Стрельцы сбрасывали колпаки на землю, тряпками тушили обгоревшие волосы на голове. Тут поп Денис и не выдержал, закричал по-звериному. Слышал я, как Геннадий, наклонившись к наместнику, сказал: «Это предался он бесу хульному, в него вселившемуся».
Курицын слушал рассказ слуги, закрыв лицо руками.
– Бедный отец Денис, – только и смог произнести он тихим голосом.
По окончании градской казни, Делатор отправился к границе с Ливонией, а архимандрит Иосиф, приехавший из Волока Ламского – главного города Великого князя Бориса, младшего брата государя Иоанна Васильевича, остался погостить у Владыки Геннадия.
Слово «градская» произошло от понятия «градские законы», т. е. законы, применявшиеся в Византийской империи, или как её называли на Руси, Цареграде. Казнь была гражданской, символической. Это всё, чего удалось добиться русской церкви в борьбе с «новгородской ересью», не считая, конечно, предания еретиков анафеме.
Владыка Геннадий и Иосиф Волоцкий соперничали в этой борьбе, каждый изначально считал себя главным борцом с ересью и старался приписать себе лавры победителя в деле очищения православия. Их судьбы были похожи – оба происходили из богатых родов. Геннадий из боярского – Гонзовых, Иосиф из княжеского рода Саниных. В юности и тот, и другой имели в наставниках знаменитых старцев. Первый был учеником преподобного Савватия Соловецкого, второй – преподобного Пафнутия Боровского.
Пятнадцатый век отличался свободомыслием, именно тогда во многих странах Европы тлели искры реформаторского движения, которые превращались в костёр, пожирающий все церковные догматы. Католическая церковь ещё в 13 веке учредила специальный институт «инквизицию» – святой отдел расследования еретической греховности, деятельность которого значительно усилилась во второй половине 15 века, когда король Фердинанд и королева Изабелла создали «испанскую инквизицию».
Сжигали ведьм и гадалок, учёных, занимавшихся астрономией, астрологией и алхимией, атеистов. По всей Европе полыхали костры. Наконец пришёл черёд сомневающимся в церковных истинах, среди которых главное место занимали теологи, обосновавшие идеологию отделившейся от католиков протестантской церкви.
Не хотели отставать от своих «западных коллег» и Геннадий Новгородский с Иосифом Волоцким. Сцена сжигания берестяных колпаков на головах новгородских еретиков задумывалась Геннадием как репетиция возможной казни вероотступников в лучших традициях европейской инквизиции. Обстановка при дворе Великого князя пока не позволяла добиться большего: Иоанн Васильевич покровительствовал Фёдору Курицыну, которого и Геннадий, и Иосиф считали своим главным врагом, «начальником» над всеми еретиками. И пока жив был Курицын, надеяться на перемену было нельзя.
Закончив разговор с Мартынкой, Курицын отпустил слугу и остался один в светлице. Темнело, но свечу зажигать не хотелось. Огни на головах новгородцев ещё долго стояли в глазах его. Дикие, нечеловеческие крики звенели в ушах. Боже Праведный, есть ли хоть частица милосердия у того, кто придумал такую расправу над человеками?