Он смотрит в ее затравленные глаза. Да, она боится, но кое-что еще кроется на лице Алексы – опустошение, равнодушие, безразличие. Или это смирение со своей судьбой?
– Вот такой разговор мне по нраву, – улыбается Игнат. – Значит, я могу снять с тебя наручники и ты нарисуешь смерть Арсения?
– У меня правда есть дар, но если я нарисую смерть, она не сбудется. – Даня старается говорить мягко, чтобы не вызвать очередную вспышку ярости. Палец Игната на спусковом крючке не дает спокойно вздохнуть.
– Хорошо. Допустим, я поверю. – Тот щурится. – Но ведь ты можешь нарисовать что-то, что приведет к смерти? К примеру, дорога, ведущая к особняку Вольфов весьма крутая, а сейчас очень снежно. Арсений, скорее всего, расстроен и едет чрезвычайно быстро этой безлунной ночью…
– Хочешь, чтобы я нарисовал аварию? – В горле пересыхает. Даня смотрит в маленькое окошко. И правда темно, хоть глаз выколи.
– Именно. И в твоих интересах, чтобы картина сбылась. Если завтра утром я узнаю, что Арсений Вольф здоров и цел, а никакой аварии не было… – он разочарованно щелкает языком, – вы оба проживете недолго. Потому что твой дар – это единственная причина, по которой я до сих пор не убил эту милую девочку.
Даня мрачно смотрит на белый холст. Затем на дрожащую Алексу. В голове вновь звучат слова Галины:
– Я нарисую, – хрипит он. – Я нарисую.
Фары разрезают густую пелену снега, но Арсений словно сходит с ума и давит на газ все сильнее. Голову разрывает бесконечное множество мыслей, а теперь еще звонок плачущей Галины. Даня пропал. Какого черта? Почему ее волнует какой-то чужой парень, которого они приютили из-за капризов Лекси?
Лекси… Сердце отдает тоской. Оно еще ноет по Злате – и вновь потеря. Его семья распадается на куски. Отец, Злата, Лекси…. Арсений не выдержит, черт побери!
А Даня просто сбежал. И теперь Арсению как-то придется объяснить Галине, которая влюбилась в этого осла по уши. Какой же Арс глупец! И еще вздумал доверять этому Дане. Оставил с ним сестру, а тот струсил.
Арс крутит руль и с заносом входит в снежный поворот. Остались только он, Клим и Галя. Лекси, милая Лекси… Прости своего непутевого старшего брата.
Слезы ослепляют Арсения, и он порывисто утирает их рукой. И странно, но машина неожиданно перестает его слушаться. Очередной поворот. Колеса скользят по снегу, а Арсений пытается вырулить на трассу, но ни черта не видно. Снег залепляет стекло. Земля и небо меняются местами. «Мерседес» резко виляет вправо, затем влево. Дыхание замирает где-то в середине груди. Хочется вздохнуть – и никак. На мгновение кажется, что он снова может управлять машиной. Но это только кажется.
Откуда ни возьмись, перед автомобилем вырастает дерево…
Вика нерешительно топчется перед дверью в больничную палату. С плеча сползает белый халат, и она неловко его поправляет. Тяжелый пакет с апельсинами лишь мешает.
Время далеко за полдень, а она только сейчас вырвалась с работы. Утром ей позвонила Галина Вольф и срывающимся голосом сообщила, что Арсений поздно вечером не справился с управлением машиной и врезался в дерево.
Виктория понуро качает головой. Слишком много навалилось на одну семью. Две смерти, одно исчезновение, одна авария.
Она выдыхает и заносит руку, чтобы постучать в дверь, но та распахивается перед ее лицом.
– Клементий? – От неожиданности Вика делает шаг назад.
Младший Вольф удивленно вскидывает брови и оборачивается к больничной койке, на которой лежит Арсений:
– Кажется, к тебе пришли, и я ухожу вовремя. Пойду следить за Галей, а то она, похоже, подсела на успокоительные. – Он выходит в коридор, пропахший лекарствами, и подмигивает Вике: – Мой брат родился в рубашке.
Виктория молча провожает его взглядом и, переборов смущение, заходит в палату. Да… Для Вольфов все самое лучшее. Отдельная палата, телевизор на стене. Почти как в американских фильмах.
На шею Арсения надет белый воротник, на правой ноге гипс. Лицо в ссадинах, губа рассечена, но в остальном он выглядит так, будто всего лишь упал с велосипеда.
– У меня еще три ребра сломано… – Он еле шевелит рукой, большим пальцем указывая на туго забинтованную грудь.
– Я не спрашивала, – резко отвечает Виктория.
Сначала стоит на месте, затем неуверенно присаживается на железный стул возле койки.
– Поэтому я и сказал. – Он неловко улыбается и тут же морщится от боли в губе.
Так странно видеть его без привычного костюма, со взъерошенными волосами. И эти пугающие туманные глаза прямо затягивают на самое дно.
– Как тебя так угораздило? – Она старается говорить твердо, но нервный вздох выдает ее волнение с головой.
– Нельзя садиться за руль, когда ты в полном раздрае, – хрипит Арсений. – Жаль машину. По словам Клима, она в хлам. А я отделался очень легко. Он предлагал мне продать свою «тойоту», ее не жалко разбить.
– Какой заботливый.
