— Такой союз нарушает нашу светскую традицию. Сильные чувства неуместны в браке. Сильные чувства вообще неуместны!
— Неуместны? Тогда почему, чтобы вернуть себе своего фаворита, вы даже бросили меня в тюрьму, государь?
— Потому что вы имели наглость зайти на мою территорию и без разрешения взяли то, что вам не п-принадлежит! Мое сильное чувство уместно во все времена! Это чувство собственности, а не любви! Вы согласны поехать в Ла-Рошель, сударыня?
— Я не поеду в Ла-Рошель, ваше величество! Я докажу, что граф д’Ольсино преступник и сам виновен в своей смерти!
— Хм, очарование вашей наглости не знает п-предела, но вы, кажется, забыли, что теперь оружие выбито из ваших рук.
— Я подниму его. Вы же сделали это.
— Хорошо, — король встал. — Дознание начнется завтра. П-пока оно идет, у вас еще есть время подумать, но когда будет дан ход самому процессу, я уже ничего не смогу предпринять. Если вы п-передумаете, дайте мне знать.
— Я не передумаю.
— Тогда я буду вынужден придать обратную силу своему новому эдикту гораздо раньше, чем п-планировал.
Король ушел. Его посещение не прибавило радости, если не считать того, что оно развеяло тюремную скуку. После его ухода день снова стал тягостным. «Он просто угрожает или, действительно, может сделать такое с эдиктом? — думала фехтовальщица. — Надо будет узнать у Дервиля».
Дервиль появился после полудня. Он зашел справиться о состоянии маркизы де Шале, и на ее вопрос по поводу вольного обращения с эдиктом пожал плечами.
— Я не законник, а всего лишь начальник тюрьмы, но такого случая не припомню. У короля теперь новый советник, поэтому всего можно ожидать. Сегодня к вам придет комиссар по дознанию Поль Катрен. Спросите у него, сударыня.
Поль Катрен, средних лет мужчина в наглухо застегнутом камзоле, был дотошен, но не злобив, и не питал к подследственной неприязни, которую на каждом своем посещении показывал де Брук. Допрос производился в камере в присутствии писаря и охраны.
Женька спросила Катрена про обратную силу эдиктов.
— Это возможно только в особых случаях, сударыня, — сказал он.
— В каких?
— Если, например, существует угроза для жизни короля или этого требуют интересы государства.
— А мое дело?
— В вашей дуэли с графом д’Ольсино секунданты, если они сами не вступали в поединок, ответственности не несут и выступают, как свидетели. Во всяком случае, мне не давали никаких новых указаний.
В первый день дознания вопросы были простые и касались только подробностей случившейся дуэли. Ответы фехтовальщицы тщательно записывались и подтверждались ее подписью. Катрен вел себя с ней корректно, и эту корректность Женька принимала за человечность. Усыпленная ею, она держалась уверенно и пока не видела в следователе опасности. Ее больше беспокоила мысль об обратной силе эдикта, и теперь она думала о том, как предупредить де Санда и де Зенкура. «Закон — законом, — усмехнулась фехтовальщица, — а «интересы государства», конечно, превыше всего»
Неоригинальная мысль
Вечером к фехтовальщице опять зашел комендант. Он принес ей салфетки, которые она просила, и подал какой-то сверток.
— Что это?
— Пяльцы и канва для вышивок. Вот здесь, в футляре нитки и небольшие ножницы. Я взял у жены.
— Зачем?
— Вам здесь, наверное, скучно, сударыня?
Вышивкой Женька не увлекалась, но там, где от одной мысли о длинных пустых сутках можно было повеситься, годились и пяльцы. Кроме вышивки Дервиль принес новость о том, что три полена в день у нее останутся, несмотря на то, что будут и дорогие салфетки. Девушка взглянула на немолодого хозяина своей тюрьмы внимательней. Взгляд его теплился сочувствием, но сочувствием особым, поэтому она сказала довольно холодно:
— Не старайтесь так, сударь, я не продамся за вязанку дров.
— Вы ошибаетесь, сударыня, я только хотел облегчить вам условия, я ничего не буду требовать взамен.
— Разве так бывает?
— Я читал о таком в книгах… правда, давно, еще в юности.
До сочувствия Дервиля фехтовальщице не было никакого дела, но зато это крайне взволновало Огюста де Брука.
— Я не советовал бы вам ставить в неприятное положение господина Дервиля, сударыня. Общаясь с вами так часто, он скомпрометирует себя.
— Так это же он со мной общается, а не я с ним.
— Вы побуждаете его к этому, сударыня.
— Я никого не побуждаю. Господин Дервиль просто относится ко мне по-человечески.
— Здесь тюрьма, а не приют, вы заключенная, и должны довольствоваться тем же, что и другие.
— Вы только из-за этого не любите меня, господин де Брук?
— Не только. Я уверен, что вы по-настоящему опасны — вы дуэлируете, презрев всяческие законы, убили безоружного человека и, говорят, неподобающе хорошо владеете шпагой. Этот дар не должен принадлежать женщине, а если и принадлежит, то он дан ей не Богом!
— Оставьте меня в покое, сударь! Я убила не человека! Мне плевать, как вы ко мне относитесь, и кто дал мне этот дар! Уходите прочь! Я — заключенная, как вы сказали, и значит, имею право быть в камере одна!
