— Так мы с вами сейчас пойдем откапывать вашу прабабушку! Как без лопаты?
Фира окинула гостя каким-то особым взглядом:
— Абрам, вам случайно по мозгу не стукнули?
— Вроде как нет… — он смотрел на женщину, ей в глаза, пристально — и никаких намеков на шутку или розыгрыш, не находил. Потрогал голову. Кажется, целая…
— Я предлагаю вам самое ценное, что у меня есть! Зная вашу порядочность, образованность, я готова передать с рук на руки мою любимицу Рахиль!
— Так значит, это не ваша прабабушка?! — вскричал Фельдман. — Не умерла при родах?.. Копать не будем?..
— В нашей семье никто не умирал при родах!.. Это младшая дочь моей сестры из Ашкелона. Звать ее Рахиль, а фамилия… Но это сейчас только от вас зависит. Я готова стоять при Хупе на вашей свадьбе. Если вы, конечно, согласны сделать девочку «пани Фельдман».
Абрам медленно сполз на колени, ухватил Эсфирь Михайловну за руки и принялся их неистово целовать, рассыпаясь в словах благодарности. У свахи на мгновение мелькнула мысль, что мозг еврея наверняка повредился, но она сказала себе: да и ладно, человек хороший, и Рахильке с ним будет счастье… Фира свое дело знала, и талант имелся.
Уже за обедом, великолепие которого описано не будет, будущие родственники обсудили, что свадьба состоится в Кшиштофе, что сама невеста прибудет в Польшу не позже, чем через десять дней, потом родственники, всех надо разместить, друзья, которых всегда больше, чем родственников, официальные люди, и распорядителя надо нанять из Ургантов, которые народ заводят на мероприятиях.
— А за Рахиличкой ее папа дает завод, который производит аккумуляторы. Не как американец-революционер, конечно, но кое-что!..
В дом раввина Злотцкого Фельдман попал лишь к вечерней молитве. Постучал в дверь, весь наполненный счастьем, почти искрился. Ему долго не открывали, затем щелкнули замки — и на пороге возвысилась жена Злотцкого Мира. Эта огромная, монументальная женщина была в черных одеждах и босая.
— Что случилось? — прошептал Абрам.
— Пан раввин умер, — сообщила Мира. — Мой дорогой Шлемочка! Ушел, будто и не приходил вовсе…
— Как умер?! Я ж его недавно видел как новенького!
— Не перенес операции в Бахрейне… Заходите в дом.
В голове у Фельдмана, казалось, что-то перемкнуло. Он помнил, как раввин рассказывал о своем излечении в Бахрейне, как он успокаивал его душу в ее ненастный час…
В доме было темно, народу оказалось немного, большинство сидели на полу, женщины присматривали за свечами.
Кто-то в полумраке шепнул Абраму, что тело Злотцкого уже доставили частным бортом и оно подготавливается к похоронам.
— Сколько евреев? — спросил Фельдман.
— С вами десять. И родственники приедут! Много родственников!
— Можем хоронить. Народ благочестивый?
— Все соблюдающие… Евреев в Кшиштофе много, но все светские. Тяжело им соблюдать!
— Кто занимается непосредственно подготовкой тела раввина, да прибудет с ним Всевышний?..
— Знающий человек. Не ошибется. Ведает про все тонкости!
Фельдман разулся и, сняв носки, прошел в комнаты. Подошел к тщательно задрапированному зеркалу. Слегка потрогал. Так вожди подходят к своим обелискам и чуть-чуть расправляют ленты на венках.
Абрам знал почти всех, собравшихся в доме, обошел их, и, не нарушая традиции, ни с кем не поздоровался.
Неожиданно в доме стало шумно. Как понял Абрам, приехали дети Злотцкого с внуками. Мире должно было стать легче, и он спустился на первый этаж, где готовили тело раввина в последний в этой жизни путь… Уже много было сделано, Злотцкий был раздет, его наготу укрывала чистая сухая простыня, и Фельдман понял, что омовения и остальные приготовления закончены. Часы, очки в золотой оправе, Маген Давида — все лежало в специальном месте, отдельно от тела. Скоро специалисты оденут тело, а потом изготовят саван…
— Ребе Фельдман, — обратился к нему Мирин брат, — в шесть часов вам удобно на кладбище быть?
— Конечно.
До шести еще было время, и Фельдман отлучился в свой дом, стоящий в самом центре, один из самых дорогих домов Кшиштофа в стиле модерн. Прислуга всегда была наготове, и на кухне тотчас заскворчало, запахло вкусным. Абрам перед душем прошелся по своей огромной библиотеке, с нескрываемым удовольствием дотрагиваясь до книжных корешков. Прошел мимо рабочего стола, над которым висел его иерусалимский диплом Hebrew University.