— Тебе же и аул, и весь район принадлежит. Без твоего слова никто даже разрешения не выпишет!
— Это правда, — заулыбался Умей. — Научился ты, Олежа, азиатской дипломатии! Лизнул туда, куда надо!
— Не первый десяток лет живу! Только не лизнул, а наждачкой провел.
— Плохо, что русский ты. Был бы хоть иранец, что ли… Русский сейчас не катит… Русский — говно!.. А где пчел возьмете?
— Найдем, — пообещал Протасов.
— Так нет их: твои русский братки ракетами побросали, а в них что-то непригодное для пчел оказалось. Один из технологических революционеров, правда, пообещал популяцию восстановить с помощью искусственного интеллекта. Так обещать — одно, а сделать…
— Будут у нас пчелы, — уперся Протасов. Его лысая, вся во вмятинах круглая голова покраснела на солнце. — Если пасеку восстановим — это поболее будет, чем женьшень твой!
— И откуда знаешь, что у меня корешки?
— Вселенная доложила!
— Дерзкий ты, Олежа! — Умей разглядывал, как ест Абаз, и вспоминал себя, каким был лет двадцать назад. Всегда жрать хотел, думал только о еде. — А все потому, что по войнам нашлялся! Война человека хитрым и злым делает. И дерзким… Кока-колы принеси! — крикнул охраннику.
— У тебя тоже войны здесь предостаточно было. Ты тоже злой и дерзкий… Я золото нашел там, где и никто не подозревал. Даже бельгийские геологи обосрались.
— Нравишься ты мне, Протасов, за прямоту. Когданибудь из-за нее погибнешь.
— Давай не сегодня. — Протасов достал из кармана платок и вытер обритую, помятую, всю в шрамах голову. — Поможешь?
— Найдете пчел: мне восемьдесят процентов — вам двадцать.
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Борзеешь, капитан Советской армии!.. А на кого вокзал оставишь? Ты им уже лет восемь управляешь?
— Девять… Жена лучше меня все знает.
— Да, — согласился Умей. — Ольга женщина серьезная. Я помню, как она рассчитывалась со мной за вокзал самородками. Взять золотишка мог просто так, ты знаешь, и — камнем по затылку. Но что-то в ней было такое… — Умей коротко отправился в прошлое, отчего лицо его сделалось почти человеческим.
— Это моя жена, — напомнил Протасов.
— Эх, Олежа… Живи со своей русской женой, радуйся. Мне с русской не по понятиям. Не простят. Да и девять лет назад это было… Я к молоденьким привык!
— Так что, договорились?
— Тебе верю, — согласился Умей и, звучно рыгнув газами от кока-колы, утер рот. — Мне бы эти газы — да в мою трубу к казахам. Я и из другого места могу газануть! — и заржал так громко, что хозяин-таджик, старенький, со слабыми сфинктерами в теле, пару капель из крана выпустил. — Езжайте, дам вам подорожную! Все будет чики-пики! Но смотри, Олежа, Умея еще никто не кидал! — Встал из-за стола, потрепал Абаза по волосам, затем больно ущипнул за мочку уха. Молодой человек чуть было не подавился маринованным чесноком и произнес что-то грубое, нечленораздельное.
— Ты тоже дерзкий! — констатировал авторитет. — Мне нравится. Может, и срастется что-то. — Хотя в пчел он вообще не верил.
И поехали Протасов с Абазом в аул. Олег — на своем Коньке, а Абаз подле — на старом ослике Урюке. Как, спрашивается, они понимали друг друга и общались? Абаз подвывал нечленораздельно, а Протасов в том же роде отвечал.
— Иэфоуи?
— Иименоууу…
Если перевести с ангельского на человеческий, то Абаз спрашивал Протасова, как звать его коня.
— Горбунок.
— Старый конь.
— Так и твой осел в последнем своем пути.
Вечерело. Пели свои прощальные на сегодня песни птицы, и Абаз подпевал — чисто и красиво.
— Хочешь, полетим? — спросил Протасов Абаза. — А то месяц ехать.
Абаз ничуть не удивился такому предложению:
— А твой конь еще может?
Протасов улыбнулся, показав свою настоящую улыбку, будто радостный трехлетний ребенок — счастливый, еще не живший внешним миром.
— Может, он еще и твоего осла научит.
Горбунок и Урюк потерлись губами об уши друг друга, затем разбежались, кто как мог — да и полетели в ночное небо. И еще долго из-под луны степи слушали звонкий смех Абаза, и осел от ужаса кричал «Иа!».
Абрам Моисеевич Фельдман, накрепко обхвативший еловый ствол, продолжал дискуссию с голодными до крови шляхтичами.
— Измерим солнце в евреях! — возвестил глава охоты. — Один луч — один еврей!
— Так у вас скоро вечная ночь наступит! — предупредил Фельдман. — Евреев гораздо меньше, чем солнечных лучей!
— «Дух пущи» важней, чем солнце! — возвестил подпитый Анджей, но тотчас получил стеком по розовой молодецкой щеке.
— Заткнись! — приказал Каминский.
— Может, компромисс отыщем? — предложил Абрам. — Жалко солнце…
— И что ты, еврей, предлагаешь?
— Чтобы не смеялись над вами…
— Э-э! — возмутился кто-то из охотников. — Кто смеятьсято будет?
— Так погром из одного еврея не погром! — вещал из-под еловой кроны Фельдман. — Хотели хряков настрелять — а убили одного жидочка маленького. Смех, да и только.
Ян Каминский, собравшийся свататься к дочери генерала Вишневского, подумал, что вся сия история, как ни подноси ее, не будет выглядеть изысканным приключением. Доблести не прибавит — скорее, может сыграть плохую шутку.
— Так что предлагаешь, Абрам Моисеевич?
— Отпустить меня!
— Так уж и отпустить?