— Это хорошо… У меня дед японец. Отсюда глаза…
— Как это? — не поверил Протасов.
— Если бы дед был хохлом, ты бы не удивился?..
— Японец — редкость в России. Почти всегда враги… Японцы, Гитлер, Цусима…
— Так кто ж не враг?.. — старушка вдруг дернула головой, прочитав что-то в журнале. — Горбатов опять не сдал Гофмана! Гад такой! Прям фашист! Точно говорят, что горбатого… Вот тебе пожалуйста — тоже враг!
— А что за Гофман, Глафира… Глафира Франц…
— Фридриховна. Ну стервец, ну получит он у меня Шопенгауэра! Вот ведь: доверяешь людям — а они тебя всегда подводят… Гофман — это такой писатель, сержант.
— Не знаю… — пожал плечами Протасов. — А почему Фридриховна?
— Откуда же вам знать! В школе его не проходят. И в институте тоже. Чай будешь?
— Буду.
Библиотекарша сунула вилку от электрического чайника в розетку. Алюминий тотчас недовольно зашипел как змея.
— А второй мой дед был немцем. Ханс Штольц. Но я его не знала, он еще в Первую мировую в землю лег. Хирургом полевым воевал…
— Какая у вас необычная судьба…
— Это не судьба — это родственники. Судьба — это про другое… Чай краснодарский, второго долива! — предупредила старушка, наливая кипяток в заварочный чайник. — С сахаром?
— Да.
— Молодым мозгам сахар необходим. Если хочешь, чтобы они работали.
— Хочу. Но с работающими мозгами в армии делать нечего.
Старушка поглядела на сержанта таким цепким взглядом, точно врага выявила. Но все было ровно наоборот. Этот мальчик все больше ее интересовал. Про запах смерти из церкви, почти по Достоевскому четко подметил. Много сахара ест…
Они попили чаю, погрызли сушек с маком, а потом Протасову пришла мысль, что если ему еще год бездельничать, то можно и почитать на досуге книг каких… И старушка такая интересная… Он спросил, что если фашисту Горбатову не дадут Шопенгауэра, то, может, он ознакомится с содержанием?
Старушка ушла в лабиринт стеллажей и вернулась с тонкой книженцией, на обложке которой были изображены лошадка и парень с дурацкой улыбкой.
— Вот пока, — и хлебнула сиротского чаю.
— Я в детстве мультфильм такой смотрел… Но ведь не Шопенгауэр автор?
— Ершов.
— Меня многие считали в детстве тупым, — побледнел Протасов — но не завязывать же старушку в узел носом к…
— Прочти вечерком, перед сном! — предложила библиотекарша. — Мультфильм не книга. Да тут и читать-то всего ничего… Многое, что кажется тупым, таковым не является… Мимикрия… А вот вера — тупость, хоть и кажется стальным фундаментом… Вера в коммунизм.
Протасов взял книгу и, не попрощавшись, отбыл в казарму.
Сказка в стихах про Конька-горбунка читалась легко, рифма оказалась легкой, а сюжет хоть и был знаком, но все равно удивлял какой-то странной фантазией: на грани — и вместе с тем кажущийся почти реальным.
Он дочитывал сказку почти засыпая. Иван… Перо… Жар-птица…
Откуда-то справа во сне охали таджики на своем таджикском. Их после вечерней поверки в очередной раз помяли дембеля, но все же один из мучителей обратился в лазарет со сломанным носом… И от этого события засыпалось еще приятнее.
Реальность растворялась в другом пространстве, а между ними, между мирами, с обложки книги рисованный Конек хлопал глазами и смотрел вопросительно.
— Полетели, — согласился Протасов.
Он бежал по грязи, увязая сапогами по щиколотку, держа ружье со штыком наперевес. Шапка давно слетела с головы, волосы свалялись в колтун. Юный фельдфебель беззвучно кричал «За царя», когда немецкая пуля с выходной скоростью тридцать тысяч джоулей и мощью паровоза врезалась ему в затылок. Ноги мгновенно обездвижились, ружье отлетело в сторону. Всем телом, лицом вниз, он рухнул мертвым на мокрый от ливня чернозем и последний раз выдохнул в лужу, взбурлив ее пузырями — хорошо, что газы не пустил. Хотя мертвые как говорится, сраму не имут… Возле протасовского тела что-то грохнуло, вспыхнуло Везувием, по трупу его пробежали десятки солдат, а он, хоть и мертвый, оборотившийся лицом в ад, видел затылком серое небо, в котором, с обезумевшими глазами летала гнедая лошадь и ржала от ужаса, словно пыталась орать по-человечьи, почти сипела надорванными связками. Из ее простреленного пулеметом брюха ударили красные тугие струи, будто адская туча вместо дождя испражнялась кровью.
Конек?.. Да нет, у него хоть и маленькие, но мужеского пола гениталии. А эта кувыркающаяся в воздухе кобыла — как есть кобыла… Здесь же отъединившаяся сущность заметила и японскую старушку, бесстрашно ходящую между окопами и раздающую противогазы. Ипритова ее фамилия…
А умирать надо лицом к небу! Но на то воля не солдатская…