Здесь жена Злотцкого поглядела на Фельдмана и вдруг грустно заговорила, тоже шепотом, что Шлемочка был обычным раввином, не самым умным и образованным, но чрезвычайно добрым ко всем евреям, которых знал.
— А еще он был смелым! Вы знаете, рав Фельдман, как нестерпимо тяжело жить в Кшиштофе, когда каждые три года погром! Иной раз меньше десяти соблюдающих евреев оставалось в живых, но муж мой никогда и никого не боялся!.. Но простите меня, никак не Мошиах… — Женщина встала со стула, возвысившись в пространстве комнаты — монументальная при свете свечи, с ахматовским профилем, восхитительная своей силой духа. — Друг моего сына, — продолжила Мира, — приехавший на похороны поддержать, согласился стать здешним раввином минимум на год, пока мои сыновья переживут кадиш[6] по своему отцу. Так что вы, пан Фельдман, абсолютно можете располагать своими помыслами и передвижениями.
— Квалифицированный? — поинтересовался Абрам.
— Кто? — не поняла Мира.
— Товарищ вашего сына — квалифицированный?
— О-о! Более того, у него есть теологическая степень. Он был раввином даже в Москве… — она тяжело вздохнула. — Третий год кончается после последнего погрома… И нет, Шломо не был Мошиахом. — Она отошла к окну и механически стала ощипывать засохшие листики с кустика герани в горшке. — Еще раз спасибо вам, Абрам, что столько хороших слов о муже моем сказали! Ему там, — женщина поглядела в потолок, — так хорошо… Я чувствую…
На следующий день Фельдман прибыл к Эсфирь Михайловне с визитом, почти родственным.
Попили чаю, повспоминали Злотцкого, а потом сваха рассказала гостю о переменах в планах. Родители Рахили отменили визит в Польшу, так как у отца фельдмановской невесты назревала тяжелая, но важная и денежная сделка по аккумуляторному заводу, который вдруг неожиданно решил приобрести господин из США. А Рахиличка, единственная доченька у папы, истинная доченька, попросилась остаться еще на полгода подле отца, чтобы облегчить своим присутствием тяготы заключения папиной сделки.
— Летите в Израиль! — всплеснула руками Фира. — Там и поженитесь!
Тяжело загрустив, Фельдман сказал в ответ, что не летает, но ходит пешком и плавает на кораблях. Он и так всю свою жизнь идет в Израиль, даже если дорога ведет совсем в другую сторону.
— Благославен тот, кто избрал нас из всех народов… — поцеловала в щеки Абрама Моисеевича на добрую дорогу Эсфирь Михайловна. — А на Купу мы прилетим, вы уж не сомневайтесь… Мы летаем, и плаваем, и ходим!.. Я вам перекину фотографии Рахили. У вас есть смартфон?.. Она специально сделала для вас несколько селфи.
Смартфона у Абрама не было, а потому он долго любовался, глядя в экран телефона Фиры. Лицо его постепенно разглаживалось, приобретая благостное выражение, но то лоб вдруг краснел, а за ним и уши. А все оттого, что мозг беззастенчиво рисовал ему эротические сюжеты, связанные с невольным представлением наготы своей будущей жены. Какая прелестная родинка на шее, так и слизнул бы…
Заметив блеск в глазах Фельдмана, такой знакомый каждой опытной свахе, Эсфирь Михайловна, вызволила из рук почти родственника образ племянницы, спрятавшийся в телефоне, и обнадежила его, что женщина всегда дождется любимого мужчину. Затем она еще раз попрощалась с ним, и Абрам Моисеевич, подхватив свой саквояж, надел поверх кипы бейсболку и бодро пошел по улицам Кшиштофа к его окраинам. Выйдя из города, он направился скорым шагом бывалого путешественника на юго-запад.