Умей часто зевал, так как наелся и напился, да и развлечения утомили … Впрочем, ему пришла мысль, от которой он немного взбодрился и предложил жемчужную Купавну утопить. Не примитивно, типа в пиве или водке, а в белужьей икре, стоимостью сравнимой с поместьем Янека: в двадцати килограммах отборного черного деликатеса.
— Я буду держать ее голову у дна, а ты… — он страшно поглядел на Янека, — А ты, когда конвульсии по телу пойдут, вставишь ей сзади. Надо точно поймать момент! Поймаешь — и предсмертное сокращения мышц заставят тебя вопить от восторга.
Сказано — сделано. Купавна не сопротивлялась. Ее мозг сковало холодом космоса, она покорно дала утопить свою голову в емкости с икрой и через минуту уже билась всем телом, пока Умей держал ее в рыбьих яйцах. Янек почти поймал момент, но на мгновение позже, не почувствовав тонкости входа в вагину. Нужно было вводить между спазмов — а он уткнулся в мышечную стену. Через секунду все получилось, и он заскулил от восторга.
Внезапно Умей подумал о том, что и парень этот, пан польский, уже раздражает его, типа друга нашел, а потому, когда Янек, закатив аристократические очи, начал эякулировать, воткнул ему под затылок, обычную воровскую заточку, которую всегда носил при себе, спрятав в рукаве рубашки. Янек выдохнул в последний раз, когда его мертвый организм изливал беспутное семя.
Умей не заметил, как в VIP’е появился Протасов. Капитан покашлял.
— А, Протасов… Не будет мирового господства! Зря приехал… Чего кашляешь? Надымили мы тут слегка?.. Подкоптили… Уж прости!
Умеева жизнь закончилась, как и должна была закончиться: Протасов скрутил его носом к жопе, передал от Ольги, жены, привет, напомнив, что в далекие времена киргиз убил мужа Ольги, да и ему чуть половину головы не снес.
— Шариками из подшипника. Помнишь это?.. Потому и умираешь так некрасиво. Все киргизские бродяги будут видеть твою смерть на мобильных телефонах.
Он предложил выжившим в этой забаве делать с Умейкой что пожелают:
— Ваш он.
— Я тебя, бля, сука!.. — рычал авторитет Алымбеков из, мягко говоря, неудобной позиции. — Ты, бля… Я, бля…
Но Протасов его уже не слушал, а вышел из клуба и сел в притормозивший лимузин с Эли Вольпертом.
— Я думаю, — признался Эли. — Хотя нет, я не хочу думать, о том, что с ним делают. — Что ви имели у меня спросить? — изобразил местечковый еврейский акцент миллиардер.
В первый раз Абрам очнулся в крошечном туалете, сидя на унитазе. В одной руке он держал часы, а пальцы другой теребили кусочек металла, найденного в маковой головке. На короткое время туалет осветился крошечным Млечным Путем. Он хотел было дотронуться до проекции, но сон сморил его намертво.
Абрам Фельдман пришел в себя перед роскошным частным домом с незнакомой дверью и мезузой на воротах. Прочихался, прокашлялся. Тело шатало как с похмелья. Его поддерживали под локотки двое мужчин в штатском, а сам он, увидев себя одетым во что-то новое, мгновенно вознес руку к голове — и, слава Всевышнему, нашел на ней кипу.
— Кто вы? — спросил Фельдман, оглядев незнакомцев.
— Работаем на Эли Вольперта, — ответил мужчина повыше, видимо старший по команде. — Велели доставить вас по адресу.
У того, который пониже, в руках оказалась корзинка с уложенным в нее букетом нежнейших французских роз. В одной из них, кремовой, раскрывшейся для однополой любви, перебирала лапками молодая пчелка, собирающая сладкую страсть.
— Пойдемте?
— Куда?
— А вам не сказали?
— Не сказали чего?.. И где я?.. Мы? Вы?
— Это Герцлия, Герцлия Петуах, — пояснил старший.
— Израиль?!
— Ну, на Польшу не похоже! — сострил тот, кто поменьше ростом.
— И что, наркотики были? — сник Абрам, недоумевающий, как он попал на Землю обетованную. — Тяжелые?
— Какие наркотики? Только снотворное, и вы спали в самолете младенцем, а потом в лимузине храпели как Мафусаил и только сейчас пришли в себя.
Фельдман лишь в этот момент понял, что говорит на иврите, как и его сопровождающие, а архитектура вокруг не оставляла сомнений, что он в Герцлие, буржуазном городе рядом с Тель-Авивом.
— Мама… Я же не летаю… Я хожу или плыву… А дом чей? Это не мой…
— Не ваш! Но вы стучите! Стучите! Точно не ваш дом. Или позвоните в домофон.
Он нажал на кнопочку — и через несколько секунд экран домофона вспыхнул и девичий голос произнес:
— Ах! — И еще раз: — Ах…
Большая тяжелая дверь распахнулась — и на пороге появилась первая ночная звезда его жизни, его вечная весна, его счастливые сны и печали, фантазии и медовый грех.
Рахиль.
Это была она.
Его половина.
Это был он.
Ее половина.
Чтобы получилось целое.
Муж и жена.
Ему захотелось упасть без чувств, но сопровождающие поддержали его и подтолкнули оробевшее тело к лестнице, с которой она уже сделала первый шаг.
К нему.
Он поднялся на ступеньку к ней.
Руки потянулись к рукам.
Губы…
Время.
Он любил ее, как в первую свою мечту о ней…
Он повторил с Рахилью первую брачную ночь, которая случилась после Хупы, после того, как он многочисленным мужчинам, таскающим его на поднятом стуле, от имени Всевышнего, возвещал здоровья, денег, счастья, кучу детей.