Но этот тон пусть не спокойной, излишне возбуждённой, пристрастной, но всё же полемики сразу срывается на совсем другой. И вот перед нами уже не полемика, не спор, даже не отповедь, а разоблачение злостной вражеской вылазки , хорошо спланированной идеологической диверсии .
Вот как, под видом раскаяния, нас выворачивают и топчут...
Группа статей в № 97 – не случайность. Это, может быть, замысел: нашей беспомощностью воспользоваться и выворотить новейшую русскую историю – нас же, русских, одних обвинить и в собственных бедах, и в бедах тех, кто поначалу нас мучил, и в бедах едва ли не всей планеты сегодня. Эти обвинения – характерны, проворно вытащены, беззастенчиво подкинуты и уже предвидится, как нам будут их прижигать и прижигать.
Нет, Солженицын не говорит (как Путин), что нам нечего стыдиться своей истории. Но получается у него именно это. И оказывается, что если нам даже и надо чего стыдиться, так во всяком случае не больше, а может быть, даже и меньше, чем другим народам, странам и государствам.
...Моя статья написана не для того, чтобы применьшить вину русского народа. Но и не соскребать же на себя все вины со всей матушки Земли. Не имели защитной прививки – да, растерялись – да, поддались – да, потом и отдались – да! Но – не изобрели первые и единственные мы, ещё с XV века!
Не мы одни – и многие так, едва ли не все: подкатывает пора – поддаются, отдаются, и даже при меньшем давлении, чем отдались мы, и при лучших традициях, нежели у нас, и даже – «с большой охотой»... Так уже при начале раскаяния получаем мы предупреждения, какими обидами и клеветами будет утыкан этот путь.
О том, что стыдиться своей истории нам приходится даже меньше, чем другим, Солженицын говорит прямо. И в доказательство приводит такое соображение:
Одна из особенностей русской истории, что в ней всегда, и до нынешнего времени, поддерживалась такая направленность злодеяний: в массовом виде и преимущественно мы причиняли их не вовне, а внутрь, не другим, а – своим же, себе самим. От наших бед больше всех и пострадали русские, украинцы да белорусы. Оттого, и пробуждаясь к раскаянию, нам много вспоминать придётся внутреннего, в чём не укорят нас извне.
Это загадочное утверждение прямо-таки ошеломляет.
То есть как это – «внутрь, а не вовне». А как же – «Смирись, Кавказ, идёт Ермолов!»? Как же Польша?
Проблему сложных российско-польских счётов и расчётов он потом рассматривает подробно. А что касается завоевания Кавказа, то это, наверно, надо понимать так, что война – есть война. На войне стреляют – и убивают – что с той, что с другой стороны. А у него речь о направленности злодеяний. Злодеяний же по отношению к кавказцам, завоевывая (покоряя) их в честных боях, мы никаких не совершали.
Но об этом надо бы спросить кавказцев.
У них – не в исторических документах или литературе, так в фольклоре, в народных песнях и сказаниях – сохранилось, наверно, на этот счет немало свидетельств. Надо бы поискать.
Но никакой нужды в таких поисках нет, поскольку тут вполне достаточно будет свидетельства только одного – притом русского – писателя:
