День заканчивался сказочно. Мои компаньоны выбрали великолепное место. Здесь река плавно делала левый поворот на 90 градусов, образуя огромный пляж. Мы расположились на краю леса у самого начала песка. До воды было несколько десятков метров, и перед нами открывалась прекрасная перспектива на излучину реки. На противоположном высоченном берегу Солнце уже опустилось ниже верхушек деревьев и светило прямо на наш бивак многочисленными лучами. И по этим же лучам на нас лилось божественное пение иволги. Исполнителей было несколько, и время от времени кто-то из них переставал «играть на флейте» и начинал кричать «драной кошкой». У иволги – это крик тревоги или беспокойства. У них, там, на том берегу были какие-то терки, наверное, делили женщин.
Но у нас была абсолютная идиллия, делить нам было нечего. Совместными усилиями, мы с Сашей быстренько развели костер и запасли дров на ночь; на пляже было полно деревянных частей, оставшихся после весеннего половодья. Аркадий Октябринович кашеварил, а нам собственно нечем было заняться. Кушать уже хотелось очень, но Саша оттащил меня подальше от костра, шепнув на ухо, что старик «этого» не любит.
Бороздя еще теплый песок босыми ногами, мы спустились к реке. Александр начал решительно раздеваться. День, конечно, отстоял теплый, можно сказать даже летний… Но май – это еще не лето. Где-нибудь в прудах и можно уже купаться, но лесные реки даже летом бодрят, будь здоров как!
– Саня, яйца сведет, к попу не ходить, – попытался я его отговорить.
– Да, Я взад-назад, окунусь только, – ответил он, – зато аппетит появится.
«Какой аппетит?!» – подумал я, – «Жрать жутко хочется!». Но тоже начал снимать рубашку – не мог я его оставить без компании. Конечно, он мужик здоровый, у него, наверное, подкожный жир как у тюленя… А у меня окромя бороды никакой защиты от холода…
Александр плавно как кошка подошел к урезу воды и запустил ногу в «стихию». Наверное, он успел намочить только первый палец, прежде чем заорал «драной кошкой», отскочил назад и начал быстро одеваться.
– Саня, там что крокодил? – спросил я, давясь от смеха.
– Вода ледянущая, – спокойно ответил он.
– Ты живешь в этих краях уже лет двадцать, и не знаешь, что здесь в мае купаться нельзя?
– Лет двадцать назад я здесь только начал работать, продержался недолго, и вернулся обратно совсем недавно. В мае я, как правило, никуда далеко от кордона не ухожу, – также спокойно парировал он.
Я почувствовал угрызение. Человек таскался ради меня по лесам несколько дней. Запарился. Решил совершить омовение – не получилось. А я потешаюсь над слабостью товарища, который бросил все свои дела, чтобы помочь мне? Надо менять ситуацию.
Я очень не хотел лезть в воду, я ненавижу мерзнуть. Но убедил Сашу, что нам действительно надо помыться, и поделился своим опытом майских байдарочных походов. В воде стоять нельзя – сразу начинает сводить ноги. У дна самая ледяная вода, самая теплая у поверхности. Поэтому бросаемся быстро в воду и пулей на берег, стараясь не касаться дна. Если байдарка весной переворачивается, никто от этого не умирает. Как правило.
Мы выбрали, где было поглубже, и я первый ринулся в воду. Саша за мной. Стараясь не прислушиваться к тому, стучит ли еще мое сердце и о чем пищат мои органы осязания, я снова быстренько оказался на берегу. Все тело жгло. А Александр превратился в тюленя. Он фыркал, сопел и бултыхался в ледяной воде. И я подумал, как человек, который каждое утро, добровольно, выливает на себя, только что вылезшего из теплой постели, ведро воды из колодца, мог испугаться весенней реки? Май-месяц на дворе! Другие условия или что-то еще?
Через пару минут он вылез на берег совершенно счастливый и гордый. Не проронил ни слова, но благодарность была написана на его лице.
На нашем берегу снова зазвучали флейты и до конца вечера больше никто не кричал «драной кошкой».
Вскоре мы приступили к ужину. Еда была самая обычная, но вкуснаа-яяя! Рожки с грибами. То ли строчки, то ли сморчки, то ли и те и другие, и третьи? Аркадий Октябринович пару раз наливал нам по пол кружке своей медовухи из стеклянной бутыли с непрозрачными стенками. По вкусу – очень сладкое крепкое пиво. Мой первоначальный замысел, разговорить старика после спиртного, не удался. Эффект получился обратным. Мы молчали. Мы приятно молчали. Нам стало так хорошо, что любое произнесенное слово, разрушило бы гармонию окружающего мира. На десерт Аркадий Семенович снова налил по пол кружке. Мы, все трое, рядышком, уселись на поваленный ствол. Цедили медовуху и любовались последними лучами солнца, постепенно пропадающими среди сосен противоположного берега.
