Путем раскачивания нашей «корзины», т.е. тамбура, мы пытались придать нашей посадке траекторию между домом и навесом. Чтобы дом слева, а навес справа. Получалось плохо. Но обогнуть навес нам все же удалось, и тут мы увидели хозяина. Старик с огромной седой бородой и лысиной Льва Толстого сидел за столом, который стоял сразу за навесом, чуть дальше от берега и точно по нашему курсу. Слава, вытянув руки, пытался хвататься за низкую травку, пролетавшую под нами. Но прополка как способ торможения оказалась безрезультатной. Столкновение было неизбежным. Но случилось чудо. Наш воздушный шар разом издал звук, то ли вздохнул, то ли выдохнул, и наши попы вместо того, чтобы врезаться в стол, мягко коснулись земли. Нас протащило еще метра два. Потом мы на корточках выбирались из-под «обломков» нашего летательного аппарата прямо к ногам старика. Поэтому мы все, до мельчайших подробностей, запомнили его огромные черные сапоги до колен и зеленые военные штаны.
– Летчик, – шепнул Слава.
– Маресьев, – ответила моя начитанная жена.
Почему летчик, а не танкист? Их логику я не понял. Но эти тяжелые сапоги в жаркий летний день, и у меня вызвали ощущение, что ног в них нет, во всяком случае, живых. Тем более что сверху старик был одет в легкую, светлую рубашку.
Мы очень вежливо, каждый на свой манер, поздоровались с нашим «летчиком». Он приветливо закивал и пригласил испить с ним чаю. Старик поразил нас. Пока мы совершали аварийную посадку, пока мы копошились у него под ногами, он продолжал невозмутимо посасывать свой чай из блюдечка. Как будто каждый день из-за деревьев вываливается гигантский надутый презерватив грязно-зеленого цвета и валится к его ногам. А потом из него вылезают милые, вежливые молодые люди.
И чашек на столе было ровно четыре. Мало того, чашки как будто только что вымыли, и, перевернув, сложили друг на друга в стопку блюдцев, с них даже не успели стечь или высохнуть капли воды. Нас как будто ждали.
Разобрав чашки, мы залили в них темную жидкость из заварочного чайника, стоявшего сверху самовара, и разбавили кипятком из краника. А потом, как по команде разлили по блюдцам, как будто с детства пили чай только таким дедовским способом. Напиток был восхитителен! Ароматный, чуть горьковатый, с привкусом хвои и каких-то трав. Я не могу пить чай без сахара, но собственно говоря, сходство с чаем заключалось только в температуре жидкости. Сам процесс также кардинально отличался от выпиваемого на ходу стакана чая за завтраком.
Мы медленно втягивали губами кусочек Мирового океана плещущегося у нас в блюдцах. Мысль о том, что вот так можно попить чайку утром, а потом бегом на работу казалась абсурдной. Нет, после такого таинства, конечно, можно пойти поработать – продирижировать оркестром, названным в твою честь, или поуправлять Вселенной. А иначе хоть увольняйся.
– А Вас как зовут? – нарушила гармонию королей мира любопытная Наташа, – вы лесник? (Надо было сразу в лоб спрашивать: «Вы Маресьев или Толстой?»)
– Меня зовут Евлампий Макарович, я – Созерцатель, – ответил старик.
Славик поперхнулся водами Мирового океана, а я продолжал ёрничать: «И что не Рабиндранат Тагор?!» Но про себя, так как старик, безусловно, внушал уважение и вызывал жуткий интерес. Он был явно ключевым звеном, центром окружающего пейзажа. Казалось, возьми ластик, сотри эту белую фигуру и все, мир разрушится. Исчезнет и река, и лес, и мы, и голубое небо.
– Созерцатель, это что за профессия? Вы кого-то должны контролировать? – спросила Наташа. Она собиралась стать репортером, и специально вырабатывала в себе необходимую нахрапистость.
– Нет, сударыня, это не профессия. Это образ… или скорее способ жизни, – задумчиво ответил старик, – но в силу вашего молочного возраста, вряд ли вы сумеете меня понять.
Я тогда почувствовал и до сих пор в этом уверен, что старик, таким образом, специально спровоцировал Наталью на дальнейшие расспросы. И, конечно, она буквально вцепилась в него. До этого она мечтала отыскать в нашем городе местного Жигало, взять у него интервью и с таким материальчиком войти в Журналистику уездного города и далее, как попрет. Но «Созерцатель» тоже звучало свежо и круто. Только не подумайте, что она была легкомысленной. Она была обаяшкой и производила очень хорошее впечатление на пожилых людей.
Ее способность разговаривать с дедушками и бабушками на равных, меня всегда поражала. Как будто она провела свое детство вместе с ними в голодные военные годы. Старики тут же выкладывали ей самое сокровенное или самое важное, что было в их голове. Наталья просто получала ответную реакцию на свой искренний интерес к ним. Удивительно, но ни меня, ни моих сверстников это поколение никогда не интересовало. Наверное, еще в детстве, мы получили ответы на все свои детские вопросы… и потеряли интерес к бабушкам, как к источнику знаний. А поговорить с ними по взрослому, так и не сложилось. Они успели умереть.
Короче говоря, Евлампий Макарыч получил достойного собеседника в лице Наташи, а мы его «теорию созерцания».
