– Для дружбы Бог слепил бы Адаму приятеля, – рассудили в толпе. – Если женщину сделал, то известно для чего.
Моряки захохотали, Антоний покраснел.
– Я знаю легенду о созвездии Лебедя, – выручая друга из неловкого положения, громко произнес Пигафетта.
– Хватит слушать похотливые бесовские сказки, от коих наступает в членах зуд, а в умах – помрачение! – заявил Антоний.
– Пусть расскажет! – попросили моряки.
– Лучше я поведаю вам о жизни святого Франциска, – не сдавался капеллан.
– Слышали, не надо! – зашумели вокруг— Оставь на завтрашнюю службу.
Отец Антоний заклеймил позором развратного Зевса, воспел аскетическую скромность Франциска, убегавшего при виде женщин, питавшегося кореньями, спавшего на ногах. Возражения моряков, будто при такой жизни любому человеку наплевать на женщин, не поколебали уверенности монаха в святости патрона. Размахивая подпоясывавшей рясу веревкой – символом ордена, – Антоний показывал, до какого самоуничижения дошел Франциск, когда, умирая, приказал завязать ему петлю на шее и уложить в мешке на сырую землю. Сладострастным нимфам, коим бы скакать да наслаждаться любовью, капеллан противопоставил несокрушимую твердость святой Варвары Великомученицы, заточенной отцом в египетскую башню от домогательств обожателей, и святую Маргариту Антиохийскую, спрятанную еще дальше и соблазняемую Дьяволом. Обе вышли из испытаний чистыми, помнили об Иисусе Христе и Его заповедях. Убежденность проповедника подчинила слушателей, заставила проникнуться сопереживаниями страстям святых. Живость и образность описания темниц, огнедышащего дракона, то есть прилетавшего к Маргарите Дьявола, затмили описание аркадских долин.
После утренней службы отец Антоний опускал в трюм походный алтарь, уходил на нос корабля. С правой стороны за борт свешивали гальюн, люльку для отправления естественных надобностей. Дверка камеры хлопала, визжала потревоженной птицей, замирала, и тогда очередь наперебой упражнялась в проклятиях. Священник садился на палубу спиной к бушприту, лицом в сторону левого борта. На площади двух квадратных саженей в трех метрах от гальюна имелось свободное место. Матросы выпрыгивали из качалки, спешили на бак или среднюю часть корабля, где жили, спали на досках, подстелив длинные толстые плащи. Когда погода портилась, перебирались в трюм, заполняли проходы, жались к кухонной печи. Спрятаться, уединиться не представлялось возможности даже в хорошую погоду. Привыкший к келейному затворничеству, священник мучился от избытка общения с людьми. В поисках тихого уголка он обшарил весь «Тринидад», пока не обосновался на носу. Здесь он разглядывал море, думал о счастливой судьбе корабельных мышей, имевших норы. Молодой человек уставал от громких речей, хохота, жизни на виду. На своем пятачке он с наслаждением читал редкие книжки, взятые моряками в поход. От сладостных итальянских новелл Пигафетты о похождениях развратных монахов и матрон, рыцарских романов Жуана Карвальо о короле Артуре, Ланселоте, Амадисе, Тристане до крамольных еретических заповедей протестантов, распространяемых Гансом Варгом в рукописных тетрадках.
Особенно капеллану нравилось составлять памятки о своих прегрешениях. Бисерным почерком Антоний на клочках бумаги свинцовым карандашом записывал дневные провинности: желание в постный день съесть кусочек скоромного, чтение молитвы пять раз вместо десяти, плохие мысли о друзьях, искушения от сомнительных книжек и прочее. За неимением серьезных грехов, он выдумывал новые и страстно молил Бога о помиловании. Так поступали блаженный Петр Люксембургский, Игнатий Лойола, прочие праведники. Первоначально писание листочков предполагало их частый просмотр с целью не повторять грехи в будущем, но скоро вылилось в мелочность и формализм.
Антоний любил поздними вечерами молиться и плакать у бушприта. Он делал это с особым наслаждением, ибо Господь не смеялся, скорбел, проливал слезы. От искренних сердечных рыданий священник спал крепким сном. Порою Пигафетта подкрадывался к другу, проделывал непристойные шутки. Монах не обижался, с удовольствием записывал новые грехи. Когда за день ничего примечательного не происходило, францисканец переписывал старые проступки. Постепенно у него выработалась потребность писать. После ночного разговора о звездах и первородном грехе Антоний решил исследовать последствия женской легкомысленности.
