«Первородный грех (вкушение плода с Древа Познания) извратил телесную и духовную природу человека, – записал священник аккуратным мелким почерком, – дал преобладание дурным наклонностям, удалил человека от Бога, заключил под власть дьявола, навлек на него праведный приговор суда Божия. – Получилось складно и красиво, будто Антоний проповедовал перед паствой. Тогда он захотел осудить Еву, из-за которой человечество постигли ужасные кары, подсчитать грехи и напасти. – Во-первых, у нее обнаружились эгоистические стремления к чувственному наслаждению: похоть плоти и очей, – решил он. – Во-вторых, потемнело сознание смысла жизни, так как назначение человека заключается в стремлении уподобиться Богу через покорность Ему, а у Евы появилось гордое желание сравняться с Ним. В-третьих, помрачился разум первых людей: они возымели намерение спрятаться от всеведущего Бога. В-четвертых, извратились нравственное чувство и совесть – люди сделались неискренними, перекладывали вину друг на друга: Адам на жену, жена на змия, а тот… – Антоний задумался, но не припомнил, на кого жаловался искуситель. – В-пятых, следствия грехопадения распространились на природу. „Проклята земля в делах твоих“, – вспомнил он слова Господа Адаму— Земля утратила плодородие, стихии начали враждовать между собой и с людьми, животные вышли из повиновения, тело человека стало подвержено болезням и смерти. Это произошло из-за женщины!» – зло закончил Антоний.
Он не знал своей матери, вырос в монастыре, с детства боялся женщин как исчадия порока. Постепенно гнев на Еву прошел, первопричина плохой погоды вызвала сомнения. Она не соответствовала трактатам латинян и греков.
– Пишешь? – мимоходом поинтересовался Барбоса, намеревавшийся скрыться в гальюне.
Антоний безразлично взглянул на него и не ответил.
– Развелись тут писари… – обиделся кормчий. – Альбо на юте диктует Пигафетте небылицы. Шел бы к ним… – открывая дверцу посоветовал Дуарте.
– Солнце утром поднялось ближе к носу— продолжал вслух свои мысли Антоний.
– Ты не ошибся? – насторожился Барбоса.
– Вопреки приказу капитан-генерала, Эстебан Гомес изменил курс, – решил францисканец.
– Ты начинаешь разбираться в навигации, – изумился Дуарте.
– А вы этого не заметили, – равнодушно закончил священник.
– Заметили, – поправил Барбоса.
– Но на прежний курс не вернулись. Почему не доложили сеньору Магеллану?
– Так надо, он знает, – скороговоркой промолвил Дуарте.
– Зачем? – выведывал Антоний.
– Ты становишься чересчур любопытным!
– Вы не доверяете мне, – грустно вздохнул монах.
– У командующего есть секреты, в которые он не посвящает даже кормчих.
– Почему ты испугался, когда услышал об изменении курса? Думал, капитаны не заметят?
– Ничего я не думал… На кораблях есть компасы, пилоты засекли их показания, – оправдывался Дуарте.
– Я никому не скажу, – пообещал Антоний и углубился в созерцание Евиных пороков.
Дуарте мигом выскочил из гальюна, поспешил в каюту капитана. У двери на стуле сидел Энрике. Втянув голову в плечи, грузно навалившись на стол, Фернандо вел дневниковые записи. Шурин без приглашения опустился в кресло напротив командира.
– Поругался с Пунсоролем? – спросил Магеллан.
– Хуже, – махнул рукой Дуарте.
– С Эспиносой?
– Нет.
– Чего нахохлился?
– Антоний заметил изменение курса! Мы надеялись, что два-три дня об этом никто не узнает. Зачем вахтенным сверять маршрут, если ночью плывут за фонарем, а днем – за флагманом?
– Зря вы с Гомесом посчитали себя умнее других. Если священник заметил изменение курса, то кормчие давно уткнули носы в компасы, – решил Магеллан.
– Теперь жди неприятностей.
– Почему? Они покорно поплывут за мной. Отойдем от Тенерифа, возьмем круче к югу. Разве ты не готов?
– Готов.
– Вот и прекрасно. Иди успокой команду если кто-нибудь заподозрит подвох. А коль тайное стало явным, прикажи Альбо повернуть к югу еще на десять градусов!
– Может, сразу взять на юго-юго-запад?
– Рано.
Дуарте направился к выходу.
– Где сейчас Мескита? – вспомнил Фернандо.
– Играет в кости с Моралесом.
– Позови ко мне!
– Думаешь, испанцы используют такую мелочь как предлог для мятежа?
– Осторожного человека – Бог бережет! – закончил адмирал.
Первая утренняя вахта на «Консепсьоне» шла спокойно. Сытый, разомлевший на солнце Ганс Варг жмурил от удовольствия глаза, сопел носом, втягивал запах табака, оставлял белую струйку дыма. В воздухе плавала длинная тонкая трубка, окуривала канонира американскими «благовониями». Наступил час душеспасительных бесед. Упершись спиной в лафет пушки, рядом сидел Глухой. Юнга Педро с завистью следил за полетами трубки в ожидании, когда Мастер Ганс позволит пососать мундштук. Канонир медлил, выбирал тему.
