Священник Санчес де ла Рейна и счетовод Антонио де Коса, один молитвой, второй вином, склоняли матросов вернуться домой. Хотя весь день много ели и выпили бессчетное количество кружек вина, настроение не улучшилось. Матросы испугались кары адмирала. «Да здравствует Кастилия!» – хмельно и вяло кричали они, вторя призывам счетовода. Деморализация команд затронула офицеров, привела к тому, что заговорщики в течение дня не договорились между собой о совместных действиях, не разработали плана прорыва из бухты.
Совсем иначе вели себя португальцы. Строжайшая дисциплина и полная боевая готовность царили на каравеллах. Регулярно по склянкам сменялись вахты, тлели в жаровнях угли, сох на ветру порох. Латники в доспехах разгуливали по палубам, дремали в кирасах на тюфяках. Абордажное снаряжение наготове лежало у бортов.
После удачного захвата «Виктории» честолюбивый шурин Магеллана наконец-то стал капитаном и, пользуясь поддержкой Гальего, наводил порядок на корабле. За сопротивление Эспиносе жестоко выдрал слуг Мендосы, заковал в кандалы, загнал в трюм. Прочие отделались страхом, покаянной молитвой, обетами отдать часть денег на Церковь в искупление грехов.
Возможно, почти не надеясь на успех, испанцы возобновили бы переговоры, но у них на два корабля осталась одна лодка, лишиться которой значило примерно то же, что при шторме потерять мачты. А враги не желали делать уступок, ожидали своего часа.
В противостоянии кораблей прошел день, один из последних теплых дней осени, посылаемых Господом на землю между бурями, дождями, мокрым снегом, и от этого вдвойне прекрасным.
Слепя дозорных Магеллана, солнце скатилось к холмам за мятежные каравеллы. С берега потянулись длинные тени. Они темными руками щупали корабли, крались по палубам, лезли в люки. В воздухе разлился покой, небо очистилось, растаяла дымка у горизонта, раздвинула океан, углубила каменистую равнину. Небосвод поднялся, просторы расширились, зримо явили бесконечность мира, одиночество и слабость скорлупок-кораблей, приготовившихся к братоубийственной войне на краю вселенной.
Вспыхнуло севильской розой закатное небо, зашевелились пламенем лепестки, золотистые стрелы Феба рассыпались по воздуху, наполнившемуся синевой и надвинувшемуся на огненный сад. Алый цвет поглощал лазурь, поднимался выше, пока не охватил полнеба. Тогда он начал бледнеть, отступать за материк, освобождать пространство сумрачной серости, пришедшей на смену голубизне. Темнота обступила справа и слева скрывшееся солнце, загнала под землю огонь, заволокла горизонт.
В наступившей ночи заблестели звезды, окружили толпой двурогий месяц. Серебряные монетки рассыпались по черной бархатной скатерти, молнией чиркали по небосклону, скатывались к воде. На их месте загорались новые, с каждым часом увеличивались числом, приближались к берегу. Они несли на землю прохладу, тишину, сон, умиротворение.
Смолкли на судах пьяные песни, погасли огни, застыло на мачте беспокойное тело Мендосы. Закончился еще один день Страстной недели, перед великим праздником крещеного мира.
Около полуночи с берега задул теплый ветер. Вахтенные доложили Элькано о возможности выйти в океан. Баск поднялся на палубу. На соседнем «Консепсьоне» мелькали огни, суетились люди. Штурман понял, что они готовятся к прорыву. Тогда он приказал выбрать якоря и берегом обойти «Тринидад», поджидавший испанцев в центре бухты. Антонио де Коса выгнал из трюма сонную команду, боцман Диего Эрнандес растолкал ее по местам. Матросы полезли по вантам спускать подвязанные к реям паруса. Канониры глазели на них и не знали, заряжать ли пушки к бою или ждать приказа капитана? В ленивой беспорядочной возне первыми закончили работу матросы, выбиравшие кормовой якорь.
Налетевший с берега шквал начал медленно разворачивать каравеллу кормой к флагману. Элькано побежал к носовым лебедкам поднять якоря и выровнять судно по ветру, но тут матросы распустили грот. Огромный прямоугольный парус прогнулся в обратную сторону, облепил мачту с вантами, потащил судно в море. «Сан-Антонио» сорвался с якорей, стал приближаться к «Тринидаду». Стремясь избежать столкновения, грозившего проломить борта и попортить такелаж, рулевые вцепились в румпель. Волочившиеся по грунту якоря делали тщетными их усилия.
Не успела команда опомниться, как прогремел залп орудий. Картечь просвистела над головами, впилась в тело корабля, разорвала паруса и ванты. Послышались стоны, вопли, проклятия. Матросы забыли об управлении судном, поспешили укрыться от рубленого свинца, в панике повалились на палубу. Неуправляемая каравелла левым бортом наползала на «Тринидад», а с него палили из пушек и фальконетов.
