Папа Лев X (1513–1521), представитель дома Медичей, в тринадцать лет получивший за деньги отца кардинальскую мантию, искал средства для строительства собора Святого Петра в Риме. К этому времени Рафаэль расписал потолок Сикстинской капеллы, залы Ватиканского дворца. Микеланджело вырубил Моисея, прославил своего покровителя Юлия II. Лев X не желал уступать предшественникам. Денег из Италии приходило меньше, а расходы на содержание двора росли. Самый светский и образованный Папа, говоривший о «прибыльности сказки о Христе», не скупился на вина и развлечения. Он прекратил разорительные войны за расширение своих владений, сблизился с Францией, предоставил ей право по Болонскому конкордату 1516 года назначать верховных отцов Церкви. Отныне король выбирал из доверенных лиц, а Папа утверждал 10 архиепископов, 82 епископа, 527 аббатов, множество каноников. Французское духовенство стало частью высшего аристократического сословия, проводником политики абсолютизма.
Эти должности открыто продавались на основании указов Сикста VI и Иннокентия VIII, умудрившегося заложить собственную тиару за 100 тысяч дукатов и выкупившего ее, после распределения 24 секретарских мест, за 62 400 золотых гульденов. Часть доходов папской казны шла на покрытие расходов затяжной войны Флоренции (вотчины дома Медичей) с герцогством Урбино. Лев X не мог отказать родственникам в поддержке, изыскивал средства для ведения наступательных операций.
С этой целью и желая покончить с личными врагами, Папа сфабриковал против себя заговор, якобы подготавливаемый кардиналом Альфонсом Петруччи. Следствие под пытками установило причастность к нему широкого круга лиц. Когда Магеллан с Гомесом пили вино в лиссабонских тавернах, в Риме казнили «заговорщиков». Прочие «мятежники» отделались штрафами, конфискацией имущества. Финансовая проблема была решена на короткий срок.
В Германии зрело свободомыслие. Рейхлин и Эразм – знатоки еврейского и греческого языков, на каких пришли в Европу оригиналы Библии – по-своему толковали Священное Писание. Папа легкомысленно отнесся к брожению. «Пусть ученые мужи в тиши кабинетов спорят о догматах Церкви, главное – деньги текут рекой из Германии!» – сказал Лев X. Продажа не прижившихся в Италии индульгенций, в Германии шла полным ходом. Посредниками в богоугодном деле выступали Майнский архиепископ Альбрехт Бранденбургский и банкирский дом Фуггеров. На деньги Фуггеров, Альбрехт купил в Риме за 24 тысячи дукатов богатейшие майнские и магдебургские архиепископства. Лев X передал ему распространение индульгенций в стране, за что получал половину денег. Доминиканский монах Иоганн Тецель с доверенным агентом Фуггеров превосходно поставили дело, доходы золотым потоком хлынули к архиепископу, перечислявшему их в уплату долга банкирам и Папе.
В конце октября 1517 года Мартин Лютер спросил Тецеля: «Почему Папа, который несомненно богаче Креза, строит церковь Святого Петра на деньги нищих и бедных христиан Германии?» Доминиканец дал ответ, но его не приняли. В последний день месяца Лютер выдвинул против продажи индульгенций и папской Церкви 95 тезисов. Пока в течение полугода богословы спорили между собой, доходы Фуггеров росли. Летом следующего года они уполномочили Христофора де Ορο выделить на снаряжение экспедиции Магеллана дополнительно миллион мораведи.
Лев X не заметил реформации, обозвал дискуссии протестантов «монашеской склокой». Когда доходы от продажи индульгенций начали падать, он надумал заняться торговлей.
Для представительства при дворе дона Карла в начале 1518 года в Испанию отправился папский посол Франческо Кьерикати. В свите нунция состоял рыцарь Родосского ордена, патриций города Виченцы, Антонио Пигафетта, уполномоченный вести торговые переговоры с королевскими советниками.
Пигафетта рано лишился отца, в детском возрасте поступил на службу в контору, изучил бухгалтерское дело, унаследовал от матери любовь к наукам, знание иностранных языков.
Сын Италии, переживший золотую осень Ренессанса, читал работы Макиавелли, любовался во Флоренции картинами Доменико Гирландайо, Филипино Линии, Сандро Боттичелли, восторгался статуями Андреа дель Вероккью; в Венеции поражался страстью Андреа Мантеньи, мудростью и точностью цвета Тициана Вечеллио, нежностью Джорджоне де Кастель-Франко; в Милане видел Леонардо да Винчи, а в Риме женственного Рафаэля де Санти и одинокого грубоватого Микеланджело Буонаротти. Страна десяти городов, вечно враждующих между собой, в короткий исторический период подарила миру плеяду имен, прославивших человечество, всколыхнула общественное сознание, возродила интерес к природе, посеяла сомнения божественности Иисуса Христа. В домах аристократов считалось хорошим тоном критиковать Библию, воспевать античность. Повсюду продавались книги – цветы эпохи, следствие изобретения в 1450 году Иоганном Гутенбергом печатного станка.
Молодой Пигафетта дышал воздухом Возрождения, слышал страстные проповеди аскетизма последователей Савонароллы, сжигавшего творения Ботичелли; призывы к чувственным наслаждениям гедонистов. Родной итальянский язык «Божественной комедии» Данте и латинские строки эстета Петрарки смешивались с громом пушек, лязгом мечей, хрипами раненых, стонами насилуемых женщин. Странная, жестокая, прекрасная эпоха соединила низость человеческой натуры c высотой полета гения творца. Пигафетта был сыном своей страны. Знал наизусть молитвы и строки Евангелия, читал фривольные стихи, обожал Бокаччо и возил его новеллы в сундуке, следил за своей внешностью, прекрасно фехтовал, разбирался в видах оружия, любил вкусно поесть и крепко выпить, переспать с проституткой. В двадцать пять лет он верил в добро, честность, порядочность; гордо носил на плаще разлапистый крест, который, после переселения ордена в 1530 году на остров Мальту, назовут Мальтийским. Рыцарь Мальтийского (пока еще Родосского) ордена, стройный, среднего роста, с правильными чертами лица, вьющимися до плеч черными волосами, высоким открытым лбом и чувственными губами, покорял женские сердца при дворе Карла V.
Пигафетта выгодно продал в Сарагосе венецианское стекло и миланские кружева, переехал в Барселону, крайний восточный порт на севере Испании. На пристани у крепостных стен, с выступавшими наружу башнями, он услышал глашатая, вербовавшего матросов для дальнего плавания. Разделенная баррикадами границ и частоколом таможен полусонная Европа, пробуждающаяся перед натиском религиозных войн, не интересовала молодого путешественника. Его влекли неведомые страны, шум морского прибоя, скрип корабельных мачт. Не успел глашатай закончить чтение документа, как рыцарь решил оставить папскую службу, переслать полученные деньги матери, отчислить долю в счет ордена, добиться участия в экспедиции.
Пренебрегая фактами в целях возвеличивания подвига Магеллана, историки XX столетия будут писать о трудностях набора команд, о нежелании матросов отправиться в южные моря, о случайных людях на борту, взятых лишь бы заполнить штат судов, и совершенно упустят из виду, что офицеры принимались во флотилию только после специального отбора по особым рекомендациям. Пигафетта не знал о «легком» зачислении в списки экспедиции, поэтому поспешил ко двору взять рекомендательное письмо к адмиралу, подписанное королем и членами Индийского совета, заручился поддержкой чиновников, занимавшихся снаряжением флотилии, частных лиц, финансистов. С помощью агентов Фуггеров итальянец добился встречи в Севилье с Христофором де Ορο, осенью возглавившим подготовку кораблей. Получив документ с печатями главных пайщиков, Антонио направился разыскивать Магеллана на пристань Ареналь, куда накануне поздно вечером из Триана пришли «Тринидад» и «Консепсьон» для погрузки бискайских пушек.
