7 июня «Виктория» добралась до экватора. На корабле заканчивалось продовольствие. Испанцы проплыли без захода в порты в полтора раза больше дней, чем при переходе через Тихий океан. Опять в пищу подмешивали опилки, варили на медленном огне кусочки мелко нарезанной кожи. Выловили и съели крыс. Пигаффетта не говорит о людоедстве, но оно имело место на корабле, было обычным явлением тех лет даже в сухопутной армии завоевателей Нового Света. О случаях каннибализма писали Филипп фон Гуттен, Падре Агуадо, Франсиско Рондон, Исаак Пардо и многие другие свидетели печальных событий. Поэтому не удивительно, что самые драматические события экспедиции Магеллана не отражены на страницах дневника итальянца. Вероятно, он стеснялся писать о них или не любил Элькано. Плаванию через Индийский океан и вдоль Африки до экватора отведено несколько строк. Каждая из них пропитана кровью. «За короткое время[20], – сообщает ломбардиец, – умер двадцать один человек». Двадцать один человек из пятидесяти, покинувших Молукки – почти половина команды!
В последние дни отец Антоний совсем обессилил, лежал на подстилке в кубрике, часами изучал почерневшие от сырости доски над головой, либо, вынесенный на палубу, жмурился от яркого солнца, закрывал глаза, дремал, вдыхал слабой грудью соленый воздух. Звездными ночами священник глядел в небо, отражавшееся в его глазах, сохранявших ясность и боль страданий. Он искал последние слова, волновавшие его всю короткую и трудную жизнь. Искал в любимой книге Божьего бытия, постаревшей и сгнившей, как его тело. Ждал услышать от умиравших моряков, среди предсмертного хрипа, бессвязного бормотания. Или во сне от ангелов, спускавшихся с небес и взмахами белоснежных крыльев прогонявших жар с больного лица.
В такие моменты он слышал наполнявшую мир музыку, видел закрытыми глазами свет, скрывавший очертания святых посланников, образующий нечто единое, неповторимое, торжественное и радостное. Это нечто заполняло искрами, пятнами, переливами все вокруг, сливалось с музыкой. Наверное, это было сущностью Бога. Почему же в это время исчезали слова и мысли, оставляли место чувствам? Чувственность – есть проявление язычества. Разве Антоний не боролся с ним всю жизнь? Неужели в последний момент ему будет дано понять то, что перечеркнет ежедневные труды умерщвления плоти? Понять, когда уже нет дороги назад.
– Смертью смерть поправ, – иногда тихо говорил францисканец, ведя бесконечный разговор с самим собою.
Люди оборачивались к нему. Он погружался в раздумья, не замечал их, слушал недоступное другим.
– Смертью смерть поправ… – вздыхал Антоний, шевелил обескровленными губами.
Пигафетта с грустью наблюдал за угасанием жизни в тщедушном теле друга. Он был не в силах помочь ему, облегчить страдания. Впрочем, телесные муки остались позади, вытянули с собою остатки жизненных сил. Вздрагивая от неожиданного упоминания о смерти, летописец смотрел на капеллана, думал о том, что именно эти слова Антоний искал всю жизнь, хотя знал с детства. Ломбардиец брал руку друга и сидел рядом с ним.
– Спасибо тебе… – слабым голосом сказал францисканец, открыл глаза, ласково поглядел на летописца.
– Молчи! – встревожился итальянец, что вынуждает священника делать лишние усилия. – Я посижу с тобой.
– Сегодня хорошая ночь, – ответил монах. – Где мы?
– Прошли экватор.
– Скоро будете дома, – удовлетворенно промолвил капеллан. – Господь поможет вам. Теперь я точно знаю…
Пигафетта хотел спросить, почему теперь он знает это точно, но не решился, подумал, будто приятелю тяжело говорить.
