В субботу, 26 октября, корабли следовали на юго-восток вдоль южной окраины Минданао через группу малых островов. С вечера погода портилась. Небо затянулось тучами, опустившимися на западе к потемневшей воде. Серые клубы перемешивались между собой, поднимались ввысь, растекались, как дым после пожарища. Ветер усилился, воздух стал липким и пахучим. Рыхлые облака обрели плотность, образовали стену позади кораблей. Она надвигалась на них, охватывала мутною пеленою, сквозь которую угадывались очертания островов. Тяжелая завеса быстро набирала цвет, переходила из сини в пепельную серость, снижалась к свинцовой воде. Пенные гребни волн растекались и таяли, придавали суровость и глубину теплому морю. Обычно тихое и спокойное, оно шипело, плескалось, обрушивалось на корабли, обдавало брызгами вахтенных, загоняло в трюмы перепуганных островитян.
Ветер гудел в снастях, струнами натягивал ванты правых бортов. Налетавшие шквалы раскачивали каравеллы, грозили сломать мачты. Кормчие убрали марсели, потом прямые нижние паруса, закрепили стакселя на носу да бизани на корме, позволявшие лавировать при боковых ветрах. «Тринидад» с «Викторией» уходили от земли.
Когда небо сделалось черным, под цвет воды на горизонте, в головах моряков неприятно засвистело, будто из кожаного мешка вырывался воздух. Там, откуда надвигалась гроза, зарождался низкий отвратительный, пугающий гул. Никто не мог с уверенностью сказать, будто слышал его, но ощущал телом. От гула ломило больные суставы, возникало желание спрыгнуть за борт, забиться в щели трюма. Наверное, в такие моменты греческие воины привязывались к мачтам, а затем рассказывали, как слышали голоса сирен.
Корабли брали круче к ветру и волне, удалялись от берега. Пространство вокруг сокращалось, замыкалось цеплявшимся за флагштоки небом. Очертания островов скрылись в тумане. Флотилия пошла вслепую, моля Господа пронести мимо земли и скал по коридору островов.
Шторм быстро надвигался. С каждым часом волны делались круче. Шквальный ветер оборвал у флагмана на бушприте паруса. С большим трудом удалось подобрать их, снять с блоков канаты, спрятать под палубу. Немного погодя не выдержала бизань. Полотнище затрещало, лопнуло, заполоскалось… «Тринидад» развернуло по ветру, понесло в сторону. На «Виктории» поспешили убрали паруса, легли в дрейф.
Темень тропической ночи слилась с чернотою облаков. На кораблях зажгли сигнальные фонари, одинокими звездочками замаячившими во мраке. Ждать грозы было нестерпимо.
Дождь обрушился мощным потоком. Капли забарабанили по доскам, будто тысячи молоточков загоняли гвозди. Ворчливо раскатился гром, бухнул вдалеке. Это живущий за небесным сводом отец молний Дивахиб проламывал его, чтобы спуститься на землю. Попробовав прочность свода, Дивахиб обрушил на него каменную палицу. Все вокруг затрещало, загремело, вспыхнуло огненными молниями.
Такого сильного шторма испанцы не помнили с пересечения Атлантики. Каравеллы швыряло из стороны в сторону, они грузно переваливались с борта на борт, раскачивались с носа на корму. Люди в страхе спрятались под палубой. Бороться со стихией было невозможно.
Ливень длился около часа. Гром гремел прямо над головой. Дивахиб пытался прихлопнуть суденышки вместе с небесным сводом. Молнии вязли в воде, метили пронзить хрупкие скорлупки. В их судорожном белом свете, пугавшем неожиданностью, было трудно отличить черное небо от черной воды. Все перемешалось. К счастью, моряки дрейфовали на юго-восток далеко от земли, не опасались рифов и отмелей.
В сырых темных трюмах путешественники страстно молились, каялись в грехах, исповедовались священникам. В любую минуту могла закончиться их земная жизнь, умереть без покаяния считалось величайшим грехом.
Дивахиб постучал палицей да побрел на восток к Минданао искать слабое место на небесном своде. За ним потянулись слуги, поливавшие землю из дырявых кокосовых орехов. Дождь ослаб, заморосил мелкими каплями. Но буря свирепствовала. Волны поднимали каравеллы, кидали вниз, колотили в борта. И все-таки дышать стало легче. Наэлектризованный воздух разрядился вспышками молний, перемешался с водяной пылью.
Господь смилостивился над моряками, послал во спасение святых Эльма, Николая, Клару. Они расселись на верхушках мачт в огнях холодного серебристо-голубого пламени, ободряли, успокаивали испанцев. Со святым Эльмом на грот-мачте, Николаем на бизани, Кларой на фок-мачте – так записал в дневнике Пигафетта – матросы ждали окончание шторма.
Прошел час. Святые не покинули флагман, но буря не утихла. Нервы у людей не выдержали, возникли разговоры о дарах покровителям.
– Пока мы не пожертвуем каждому из них по невольнику, не видать нам спасения! – догадался сведущий в магии Санчо. – Надо бросить жребий и решить, кого утопить в море.
Он хотел умилостивить святых, заставить погоду утихомириться.
– Что ты? – перепугался Педро. – Мы не дикари, а крещеные люди! Господь запретил евреям человеческие жертвоприношения. Не так ли, отец Антоний?
Францисканец промолчал.
– Сеньор Пигафетта! – позвал юнга на помощь летописца.
