Мокрые до нитки, замерзшие, они стояли на палубе, ухватившись за перила, и смотрели на потрескивавшие снопы пламени. Около них собралось два десятка матросов и офицеров.
– Чего испугался? – стуча от холода зубами, спросил Санчо парня. – Я ведь не о нас говорю. Надо кинуть туземцев в волны.
– Спроси святого Эльма, угодна ли ему такая жертва? – посоветовали из-за спины.
– Святой Эльм, дай знак: прав я или нет? – взмолился солдат, падая на колени и протягивая руку к объятому сиянием флагштоку.
Все притихли в ожидании ответа святого тела. Ветер выл над головой, поскрипывали мачты. Ругались у румпеля вахтенные, закрепившие с Альбо штормовой треугольный парус и взявшие курс по ветру. В трюме рыдали женщины.
Прошла минута, вторая… Солдат устал стоять, закачался на коленях, словно откренивал каравеллу. Пламя равномерно сияло полутораметровым языком. Вдруг оно вспыхнуло, рассыпалось голубыми искрами. Моряки вскрикнули от испуга. Солдат истово перекрестился, поблагодарил святого Эльма за оказанную милость.
– Верный знак! – вздохнули в толпе.
Солдат победно поднялся с залитой водою палубы, обвел собравшихся взглядом.
– Надо получить разрешение у капитана… – усомнился Ганс.
– Карвальо не возразит, – заявил Леон.
– У нас теперь Эспиноса за командира, – ответил канонир.
– Зачем тебе позволение, если Эльм благословил нас? – надвинулся на него солдат. – Сеньор летописец напишет на бумажках имена, а отец Антоний вытянет предназначенных для святых. Это его дело, ему по чину.
– Только не я, – замахал руками францисканец. – Их души преданы Дьяволу, но они – тоже люди.
– Я сам все сделаю, – сказал Санчо.
– Без согласия капитана нельзя, – настаивал Пунсороль. – Иначе это попахивает мятежом!
– Давайте утопим их, а потом сообщим офицерам, – решил Хинес. – Если шторм кончится, они скажут нам спасибо.
– А если нет? – упорствовал немец.
– Лучше посоветоваться… – заколебался ломбардиец, которому из-за грамотности предстояло принять активное участие в жертвоприношении.
– Разве я против? – внезапно сдался солдат, не ожидавший возражений толмача, священника и помощника штурмана. – Пошли к сеньору Эспиносе, расскажем о знаке Эльма! – скомандовал он толпе.
Измученного болтанкой альгвасила нашли в адмиральской каюте. Он лежал на постели и тяжело дышал. От Магеллана тут сохранилось еще меньше вещей, чем при Карвальо. Лишь распятие чернело в изголовье. Гонсало выслушал штурмана, безразлично махнул рукой, мол, делайте, как хотите, а мне не до них. В последний момент спохватился, велел не включать в список лоцманов. Тут же разорвали в клочки кусок бумаги, нацарапали на них дюжину имен туземцев.
– Женщин вписывать? – Пигафетта приподнял голову над потертой скатертью.
– Нет, нет… – загудели голоса.
Летописец задумался на минуту в ожидании мнения капитана.
– Они – дьявольский сосуд, исчадье порока! – заметил Антоний.
– Верно, – поддержали довольные моряки. – Не велик подарок святым, а нам сгодятся.
– Грех это! – осудил священник, однако, в перепалку не вступил.
– Оставь, – махнул рукою Гонсало со страдальческой гримасой на лице.
– А сына брата властителя Минданао? – спросил ломбардиец.
– Утопим в придачу к взрослым, – пробормотал кто-то за капитана. – Только зря мясо жрет наравне с отцом.
– Туземец откажется вести корабли на Молукку— возразил Леон.
– Пожалуй… – согласился Пигафетта и подарил мальчишке жизнь, а затем сложил шарики в шлем альгвасила – Кто потянет? – предложил товарищам.
– Я, я, – вызвалось несколько человек.
– Лучше бы отцу Антонию, – настаивал солдат. – Святое дело делаем!
Францисканец заколебался.
– Тяни, Антоний, тяни! – подбадривали моряки.
– Мне жаль рабов, – прошамкал беззубым ртом монах, опустил руку в шлем и вытащил в кулаке сразу три бумажки. – Надо было сначала окрестить их, – сказал он, отдавая обреченные души солдату.
Санчо развернул шарики, повертел перед глазами скомканные листочки, ничего не понял, так как не умел читать, передал записки Пигафетте. Летописец огласил имена. Все повеселели, будто совершили хорошее дело. Толпа шумно покинула каюту, отправилась на поиски невольников.
Перепуганных рабов вытащили на палубу, привязали к грот-мачте. Брызги хлестали в лица собравшихся, ветер рвал мокрые волосы, трепал бороды. Пленники почувствовали смерть, рвались в стороны, кричали, а один, озверевший от бессилия, рычал и плевался. Над головами аборигенов тлели святые огни. Францисканец размахивал серебряным крестом, напутствовал язычников. Десятки глаз ждали побоища.
– Прекратите! Шторм начал стихать! – услышали матросы голос Альбо. Ряды сомкнулись плотнее, не пустили кормчего в круг. – Они пригодятся нам для насосов! Или вы сами будете сутками откачивать воду?
– Наловим новых! – с угрозой пообещали в толпе.
– Пора кончать, – Леон поторопил священника. – Как бы прочие дикари не бросились защищать соплеменников!
– Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь, – капеллан перекрестил островитян, отошел в сторону.
Толпа с минуту разглядывала смертников, не знала, что делать дальше.
– Надо живьем кинуть за борт, – неуверенно произнес кто-то.
