Вечер и ночь «Виктория» готовилась к походу. Впервые два корабля расставались на длительное время; впервые люди получили право выбора: с кем плыть и каким путем. Если раньше при адмирале у берегов Патагонии большинство мечтало скорее вернуться в Испанию, то теперь боялись умереть в дороге от голода или утонуть с перегруженным судном. Некоторые моряки, напуганные открывшейся течью, вообще не хотели уплывать с острова, просили оставить их на Тидоре до прихода новых кораблей. Разговоры и споры не утихали до утра. С восходом солнца окончательно определились составы команд. На «Виктории» с Элькано собралось сорок семь человек, не считая тринадцати индейцев, чье желание не спрашивали. Командиром флагмана считался Эспиноса, однако, народ оставался с Карвальо, исполнявшим его обязанности, особенно сейчас, когда полицейский не знал, что делать с прохудившимся судном. Пигафетта записал в дневнике: «На острове остался Жуан Коваджо (Карвальо) с пятьюдесятью тремя нашими». Кроме них, на фактории жили фактор и шестеро солдат. На «Викторию» следом за Альбо перешли отец Антоний, летописец, юнга Педро.
Наступил день прощания – день святого Фомы, суббота 21 декабря. С утра прибыл Альмансор с двумя лоцманами, которым сразу заплатили за провод каравеллы через лабиринт. «Плати работнику прежде, чем высохнет пот на его спине», – повторил слова пророка довольный сделкой раджа. Туземцы тотчас предложили выйти в море, воспользоваться задувшим попутным ветром. Капитан приказал вначале отвезти на берег 60 кинталов груза, чтобы не повторилась история с «Тринидадом». Недовольные матросы раздраженно выполняли приказание, их кинталады сократились.
На флагмане приостановили работы. Под всхлипывание насосов люди писали письма домой. К полудню закончилась разгрузка «Виктории», письма передали капитану. Настала пора прощания.
Люди плакали, не хотели покидать палубу уходившей каравеллы, забыли склоки и обиды, неизбежные в походе на крохотном пространстве под сетью канатов или в душном тесном кубрике. Осталась позади смута, когда многие стояли против адмирала и, сраженные дерзостью португальца, очутились в кандалах вместе с кормчим, занявшим ныне капитанскую каюту. Трудности и опасности сплотили эскадру, сделали моряков братьями, самыми близкими людьми. Встретятся ли они когда-нибудь, увидят ли родные берега? Не зальет ли соленая вода помутневшие глаза, не проткнет ли душу отравленная стрела? Сотни неприятностей поджидают их на каждом шагу.
Они менялись на память одеждой и оружием. Надевали на шеи священные ладанки, целовали кресты. Тяжело было смотреть на прощание мужчин, понимавших, что ничего нельзя заранее предугадать в море на краю земли. Они просили друзей не помнить зла, и если Господь спасет от беды, приведет к родному очагу, присмотреть за близкими, не покинуть сирот в нищете.
Боль и радость смешались на палубе. Моряки думали, будто не пройдет и года, как друзья увидят Гвадалквивир, Баррамедскую Божью Матерь, Севилью… Они не знали, что две трети эскадры погибнет от голода и болезней. Что под палубой в бочках уже портится плохо просоленное мясо, что раненый флагман никогда не оправится от ран и не пересечет Тихий океан, что португальцы заперли порты, снаряжают флотилию для захвата кораблей Магеллана, что союзники отвернутся от них в минуту опасности. Впрочем, это они понимали и потому спешили.
Моряки Эспиносы покинули «Викторию», расселись в лодках и пирогах. Эхо прощального салюта прокатилось по гавани, легкие пушки ответили с «Тринидада». Вздулись под южным ветром паруса, каравелла в сопровождении десятков пирог направилась к острову Маре. Звенели литавры, палили аркебузы, летели последние напутствия. «Виктория» набирала ход, оставляла за кормой сопровождавший эскорт. Вскоре лишь быстроходные пироги с Альмансором провожали испанцев.
На подходе к Маре они встретили четыре лодки с лесом, предназначенным для них. Расплатившись с туземцами и погрузив дрова, каравелла взяла курс на юго-запад. Позади на зелено-голубой поверхности моря покачивались пироги. Как веха на мелководье торчало знамя раджи с пучком перьев красных попугаев, стоивших бахар гвоздики за одну птичку. За ним зеленели склоны острова Маре, а дальше из воды вырастала гора Тидоре. Отсюда в маревой дымке она выглядела выше и величественнее. Краски поблекли, размылись, небо побелело, желтое солнце лимоном повисло над горой.
Отец Антоний вздохнул, перекрестился, поднял худую длань, благословил остров – последнее, что мог сделать для оставшихся христиан. Элькано отвернулся от солнца, расправил плечи, вдохнул полной грудью свежий ветер, наполненный запахом леса и цветов. Он не любил Эспиносу с Карвальо. Кровь Мендосы алела на первом, похоть и жадность съедали второго.
