Ахмет встрепенулся и осмотрелся по сторонам. Он не ожидал такого переполоха. Заблеял и замычал скот, лошади стали бить копытами землю, собаки рвались с цепей, людские разговоры вмиг оборвались, все уставились на него. Лица перевозчиков побелели, они бросили шесты, ветхая веревка с треском лопнула и течение увлекло паром. Cтарую посудину развернуло и начало потихоньку сносить на завал из бревен и камней, который в ста метрах от них перегораживал реку. "Если затащит под завал, то перевернутся," донесся с берега взолнованный юношеский тенор. На пароме горстка мужиков утихомириливали встревожившихся овец. Кто-то, отломив доску от обшивки, опустил конец ее в воду и пытался править как веслом. Ахмет ни секунды не колебался, но и не спешил, действия его были точны и хладнокровны. Перелетев на середину реки, он погрузился в нее по пояс, уперся руками в деревянный просмоленный борт и медленно вывел паром на отмель, туда где с утра толпилась очередь. Сейчас место опустело и там одиноко стояла пожилая величественная женщина с глиняным кувшином в руках. Когда Ахмет подошел к ней, она молчала, но глаза ее были полны бескрайнего удивления. "Исәнме, әби. (Здравствуй, бабушка"), тихо обратился он к ней. "Ничек яшисең? (Как живёшь?) Будь ты жива да здорова ещё сто годов!" Ахмет опустил голову. Ошеломленная женщина молча протянула ему кувшин. Обеими руками Ахмет взял его и поднес ко рту. "Яхшы кымыз (Хороший кумыс)," немного отпив, он улыбнулся. "Век такого не пробовал." "Сез татар? (Татарин?)," робко спросила Наргиза, принимая сосуд из рук пришельца. "Конечно, татарин!" воскликнули сбежавшиеся односельчане. "Глядите какой герой; у нас других не бывает!" Толпа сомкнулась вокруг него плотным кольцом, но близко подойти не решалась. "Меня зовут Ахмет Бахтияров," представился он и повернулся кругом, всматриваясь в их радостные лица. Какими эти люди были разными - молодыми и старыми, прагматиками и мечтателями, кряжистыми и худощавыми, но все они были трудолюбивыми, трезвенными и бережливыми, на всех лежала печать свободной и безмятежной жизни вдали от гнета власти. "Из какого вы времени?"осмелился спросить Галляметдин, коренастый черноволосый здоровяк, одетый как и все в незамысловатую одежду сельских жителей - кулмэк, ыштан и итек. Бархатная зеленая тюбетейка с черной каймой выделяла его. Вот уже пять лет как народ выбирал его старостой и он гордился этим. "Я прибыл из 1939 года. В каком времени вы живете?" "Мы записываем нашу историю с 16-го века, когда сюда попали наши предки," неторопливо объяснил староста. "Мало нас тогда было и жили мы по старинке - при лучинах, свечах и факелах, пока крымские татары не познакомили нас с керосинками." "К 1944-ому году наука значительно продвинулась вперед, так они нам разъяснили," протолкавшись поближе, серьезно пробасил высокий, худенький подросток. Дружный смех заставил Ахмета улыбнуться. "Мы живем в деревнях и слободах, мы построили дороги и шоссе, но больших городов мы не любим, от них лишь суета и искушение. У нас есть мечети, приходские школы и медресе. У нас нет ни ханов, ни династий, у нас самоуправление," продолжал Галляметдин. Взгляд его проникал Ахмету в самую душу. "Так вы ничего не знаете про войну?" ахнул Абузяр. Ахмет отрицательно покачал головой. "В 1941 году была война с Гитлером," откуда то из гущи толпы стал просвещать гостя тонкий мальчишеский дискант. "Татары воевали против фашистов, но в 1944 году пришло НКВД и выселило крымско-татарский народ в пустыню. Мои родители выжили, но большая часть наших погибла." Услышав это, Ахмет в ярости топнул ногой. "Верно, от советских ничего хорошего не дождешься," согласился Абузяр, сжав кулаки. Наступило долгое молчание, которое прервал Галляметдин. "Вечереет; будьте нашим гостем," сделал он приглашающий жест рукой и посмотрел в сторону деревни. Там на широкой поляне выстроились в ряды несколько десятков почерневших от времени высоких изб. Их коричневые железные крыши еще не просохли от недавнего дождя. Из закопченых кирпичных труб в безоблачное небо вился сероватый дымок. Узоры резных наличников на окнах отображали традиционные исламские мотивы. Через волнистые стекла проглядывали горшки с зелеными веточками растений. Посередине главной улицы торчала гигантская жердь колодезной бадьи, а вдалеке возвышался изразцовый купол мечети и минарет. Окрестности были пусты, только во дворах и в огородах мелькали человеческие фигуры, да по тропинке от колодца девушка несла плавно и легко на коромысле полные ведра. Ее украшения нежно позвякивали, платок и зеленые шаровары не стесняли движений, вода не плескалась, она осторожно обходила лужи и слякоть на своем пути.
