Медленно, как бы через толщу воды, звуки стали проникать в его сознание. Он стал различать голоса, плач, смех и стоны. Веки его вздрогнули и пальцы зашевелились, сгребая щепки и мусор с деревянного помоста, на котором он лежал. Зайган открыл глаза. Превознемогая боль в плече, но опираясь на здоровую руку, он привстал. Комната, в которой он находился, была заполнена ранеными. Одни молча лежали, страдая с закушенными от боли губами, контуженные в грудь хрипели, потерявшие конечности приглушенно подвывали; другие, легкораненые ковыляли взад - вперед, помогая своим товарищам и пытались облегчить их боль. Воздух был сперт и насыщен испарениями нечистот. Масляная лампа бросала бледный свет на покалеченные человеческие тела, обмотанные белыми тряпками. Двое мужчин на соседних лежаках вели неторопливый разговор. "Безнең җиңү (Hаша победа)," услышал Зайган замечательные слова, от которых затрепетало и запело его сердце. Могучий прилив энергии охватил все его существо. "Руслар китте? (Русские ушли?)?" прервал он беседующих. "Нет, они еще здесь, но перетрусили здорово," обернулся к нему небольшой румяный крепыш, лет двадцати пяти, одетый в ватный халат и тюбетейку. "Русские убежали в свой лагерь и загородились щитами. Полегло их вчера видимо-невидимо. Сейчас ждут нашего удара," со смехом добавил его собеседник, безусый подросток с ломающимся голосом. Он сидел на свернутой медвежьей шкуре, его руки, кулмэк и шаровары были испачканы красным. Позади них на грубом столе стояли фарфоровые и жестяные тазы, до верха наполненные ветошью и бинтами, валялись щипцы и пилочки, которые можно было бы причислить к разряду хирургических инструментов; длинные полки вдоль стен прогибались от множества разноцветных баночек и бутылочек, содержащих, по видимости, медицинские снадобья. "Как вы себя чувствуете, абый?" обратился к Зайгану тот, что постарше. "Мы промыли вашу рану и вынули свинец. Ничего серьезного. Скоро заживет." "У нас все выздоравливают," обнадежил его подросток. "Главное, покой и вера." Зайган попытался встать. "Пойду на башню. Посмотрю, где враг." Он стал одеваться. Вдвоем лекари помогли ему, потом принесли его ичиги. На него накинули его кафтан, застегнули панцирь, напялили шапку и, опираясь на плечо юноши, Зайган неуверенно вышел... и пробудился. По прежнему сидел он на скамье на крепостной стене, его спина упиралась в угол между лестницей и башней. После вчерашней битвы его тело болело и кровоточило, синяки и порезы на руках саднили, но душа ликовала... Он и не подозревал, что все-таки задремал, вспоминая прошедший день. Вокруг него уставшие защитники прикорнули возле лафетов и бойниц. Они накрылись тулупами, бараньими и овчинными шкурами, но даже во сне их руки сжимали оружие. Неподвижные фигуры часовых стояли на страже. Сколько он спал? Солнце, пробиваясь сквозь пелену синеватых туч, уже поднялось над горизонтом и светило своими бледными лучами на обороняющийся город и вереницу парусных кораблей у речного причала. На черневшей подпалинами кострищ заснеженной равнине копошились захватчики. Их действия были непонятны, казалось, что они собираются уходить. Зайган повернулся и взглянул вниз. Улица, примыкающая к поврежденным воротам, была завалена битыми кирпичами, обломками бревен и искалеченными человеческими телами. Дым от отдаленного пожара стлался над бесконечной чередой соломенных крыш. Рядом с воротами стоял пышный и монументальный ханский дворец. Он был глух и молчалив, тень несчастья покрывала его и только слабый огонек сиротливо тлел в зарешеченном окошке верхнего этажа. Но казанцы верили в свою победу. В морозном воздухе звучали отрывистые воинские команды, цокали копыта конных патрулей, скрипели колеса повозок, подвозящих боеприпасы, и на центральной площади хан Ядыгар делал смотр своим дружинам. Тем временем прохожие торопились похоронить погибших, артель плотников, громко перекликаясь, восстанавливала постройки, хозяйки разжигали свои очаги и пекли хлеб, а с минарета, как голос надежды, доносился протяжный зов муэдзина.
