— Давай, тетка Марфа, самовар, — возбужденно сказала председательница. — Гудит уж.
Своим фокусом она расшевелила тут всех. Чтоб вот так усесться — с ногами врастяжку, прямо на пол, своим ловким задом в гороховом трико, — такого никто тут не видывал. И разговор о запаршивевших телятах у женщин разладился.
— Самовар не поспел, так, может, самогон где припрятан, — сказала председательница, а тетка Марфа с укором покачала головой, потому что и так понятно, если что и было — на поминках распили.
— Нас тогда здорово поколошматили, — сказала мне Маша тихо. — Нашу дивизию тогда отвели с переднего края. Пока пополнялись, отдыхали, мне один, Валей звали, Валентин Борисович, предложил разучить с ним целую программу. Он так натренировал меня, сам специалист по этому делу, я кручу «солнце», он поддерживает, я выгибаюсь, он меня за ноги через голову швыряет. Сбегались смотреть на наши тренировки. Мы уже почти к выступлению подготовились, не хуже фронтового ансамбля, а он вдруг говорит: «Будь, Маша, пока что моей женой». Это в том смысле, что вообще-то он женат, не свободен. А мне и насовсем-то его не требуется, не то что на «пока». «Тогда, говорит, я не могу с тобой больше работать. Я за тебя берусь — у меня руки колотятся». Так и не стала акробаткой. Опять ничего из меня не вышло. — Она взяла у меня свой платок, просмотрела его на свет, выискала дырку и отколола иголку с нагрудного кармана блузки. — Ты, наверное, с образованием? — спросила.
— Незаконченным.
— Ну, неважно. Все ж таки кое-что понимаешь, — сказала она, косясь большим ласковым, выкаченным карим глазом. — Мне-то не пришлось учиться. Шесть классов только. Отчасти и винить некого. — Дырку на платке она не штопала, быстро стягивала ее. — Я тебя высмотрела. Там, в доме. Все ищу, кто бы мне растолковал мою жизнь. А то как опять пошлют в немецкий тыл, все мысли из головы вытряхнет — только бы выполнить задание и вернуться. Хочется пока хоть с человеком о жизни поговорить.
Женщины стали нас громко звать к столу. Кто из кармана, кто из-за пазухи повытягивал узелок и, разобрав его, клал на стол в общую кучку плоскую льняную лепешку. И бутылка с мутной сивухой откуда-то выискалась.
Маша провела рукой от макушки ко лбу, приглаживая свои топорщащиеся короткие волосы, и махнула рукой женщинам: мол, у вас там свои дела, а у нас тут — свои.
— Меня любовь с ног сбила, — сказала просто. — Я на завод пошла, пятнадцать лет мне было. «Маша с Уралмаша» — меня звали. Может, надо бы тогда постараться по вечерам учиться. Но не хотелось вечера убивать. Я и так развивалась во все стороны. И все удачно. В драмкружке. В аэроклуб ходить кинулась. Там инструктор был… Ну, неважно, не хочется его по имени вспоминать. Строгий такой, красивый, немолодой, лет тридцати. — Она опять просматривала на свет платок, дырки все еще попадались. — Хоть бы скорей форму опять дали, а то я на беженку похожа, звездочку и ту раздобыть негде. — Она торопилась рассказать, пока не прервали наше уединение. — В клубе мы отработали все как полагается с парашютом. Ну там, как чеку выдернуть, как сложить парашют. У меня ладилось даже лучше, чем у других. Но тут я влюбилась в него. Поняла? В инструктора. Я с ним в лес гулять ходила, — тихо сказала она. — Не надо бы, а позвал, я пошла. Тут уж никакой силы воли у меня не было. Ну, вот так вышло. А дома у нас теснотища, грязь. Мать безвольная. Все на мне. Ворочаю. Сама как помешанная, не знаю, не то радоваться, не то плакать. А он на тренировках мне «вы» говорит и ни звука, будто ничего и не было.
За столом завозились. Поднялась длиннолицая, немолодая баба — я только сейчас признала в ней родственницу Лукерьи Ниловны, сношельницу.
— Во блаженном успении, — вдруг надрывно протянула она, — подаждь, господи, рабе твоей Катерине и сотвори ей вечную память…
— Вечная память! Вечная память! — вразнобой заспешили за ней остальные, повставав со скамеек.
Мы с Машей притихли.
— Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный…
— Помилуй нас! — согласно подхватили бабы. И опять усаживались на скамьях, только хозяйка стояла застыв.
Маша нетерпеливо глянула на меня:
— Поняла? Ну, я аэроклуб бросила. Так и не спрыгнула. Уж до чего хотела значок этот парашютиста получить. А тут, поверишь, не до значка, — жить не могу. Думала, удавлюсь. Потом прошло. Помог мне один человек. Костей звали. — Она вздохнула, откинулась и весело, победно прочитала на всю избу:
Женщины заслушались, кипяток дымился в кружках на столе.
